Этот индивид, как и государство, не терпел над собой никакой высшей власти. Именно по этой причине, как и в тогдашнем межгосударственном противоборстве, естественные индивиды воображались в состоянии перманентной вражды друг с другом, либо смертельной, либо регулируемой. Никакие универсальные нормы для таких индивидов не действовали; в списке моральных заповедей, которые мог бы признать каждый человек, как утверждали Гроций и Гоббс, оказывалась только одна: право человека на самосохранение.
Главный тезис Мойна в том, что права человека, которые сегодня видятся нам универсальными, изначально явились инструментом размежевания и разделения единой христианской Европы на суверенные национальные государства. Использование ius, означавшего до этого естественный и единый божественный закон, в целях определения естественного права перехватывало риторику универсальности, помещая ее в ограниченную границами государства Нового времени территорию. В этой ситуации вплоть до послевоенного периода второй мировой права человека являлись не самоценностью, но отсылали к возникавшему пространству гражданственности и социальной целостности конкретного политического сообщества.
Т.е. государство действительно являлось бенефициаром прав, но не потому, что ему их отчуждали. Скорее, дарование прав и борьба за права были необходимым условием утверждения государства в новой структуре международных отношений. И даже значимость революций в США и во Франции, как пишет Мойн,
одновременно состояла и в отрицании самой возможности таких доктрин прав человека, которые явил ХX век, и в подготовке почвы для них.
Короче говоря, цель книжки Мойна в том, чтобы показать критическую генеалогию возникновения современной доктрины прав человека и подчеркнуть, что, несмотря на развитие идей космополитизма и «морали земного шара» , права человека сегодня по прежнему не вырвались из клетки государства.