theoria naturans | теория творящая

Скорее изучайте, какие тренинги вас жду завтра!

Пообещался давеча Марку Белову (интересующимся философией права рекомендую на него подписаться) после одного из его постов сделать реплику на ту же тему (может ли право обойтись без преступления или типа того: так вышло, что сам в последние полгода чтения книжки о Коллеже Социологии Батая и ко периодически думаю о негативной стороне т.н. правопорядка). Когда-нибудь будет, да. Пока же решил апробировать некоторые мысли об этом на Летней правовой школе, которую делают мои дорогие товарищи и в работе которой я принимал участие несколько лет подряд в бакалавриате. Спасибо им большое, что помнят и что позвали — приятно. Всем смотреть на вторую картинку короче! Не спим, в общем, а думаем, хотя бы иногда, но думаем.

При чтении работы Дмитрия Дождева «Определение вещного права» наткнулся на тезис, который мог бы существенно усилить теорию технофеодализма Яниса Варуфакиса, несмотря на разные идеологические предпочтения двух авторов. Дождев пишет:

Категория вещных прав в Европе сложилась недавно, когда после слома феодальной системы в ходе буржуазных революций возник вакуум в системе прав на вещи, и он был восполнен на основе рецепции римских правовых форм и понятий, правда, уже переосмысленных юридической наукой Нового времени. При феодализме вещных прав не существует: эта система не знает ни субъекта, ни соответствующего объекта. При феодализме нет людей и нет вещей.
<...>
Человек не получает некий объект обладания, а сам сводится до функции этого объекта, растворяется в статусе, объединяющем и режим земельного участка,и положение вассала в феодальной иерархии, определяемого параметрами его личной связи с сеньором.

Дождев Д.В. Определение вещного права // Европейская традиция частного права: исследования по римскому и сравнительному праву : в 2 т. Т. 1: Право, справедливость, юридическая наука. Добросовестность. Вещные права и владение. М., 2021. С. 262.

Кажется, что этот аргумент мог бы интересным образом развить довольно неровную теорию Варуфакиса. Возможно, что уже и есть работы юристов, которые берут технофеодализм и рассматривают его через право, я не знаю. Но если прикинуть, то в современном облачном капитале также нет ни людей, ни вещей, а пользователи и производители какого-либо блага сводятся до функции платформы, на которой происходит обмен денег на доступ к самой платформе, а не конкретной вещи.

Психологическая теория права и надзаконное право в аниме Психопаспорт, 2012, сценарист Гэн Уробути

За последний месяц посмотрел два аниме, тесно связанных с философской тематикой: Ergo Proxy и Психопаспорт. Первый тайтл построен на философской традиции герметизма и задается вопросами злого бога, создания мира, свободы воли. Второй же рассуждает о законе, справедливости и идеальном мироустройстве. Оба тайтла нэймдропят философами от Кристевой и Делеза до Фуко и Бентама. Но если Ergo Proxy, хотя и считают классикой, но критикуют за имена ради имен, то Психопаспорт действительно пытается встраивать концепции упоминаемых мыслителей в свой сюжет. Про Психопаспорт и хочу рассказать, поскольку я бы вообще включал его первый сезон в силлабусы по курсу теории/философии права.

Будущее, Япония изобрела сверхалгоритм, который позволяет практически с полной вероятностью просчитать совершит ли человек преступление или нет. В связи с этим уровень преступности практически снижен до нуля, а управление всей жизнью граждан строится на калькуляции, осуществляемой супер-компьютером «Сивилла». Каждый гражданин имеет психопаспорт, который измеряет уровень наклонности к совершению преступления, даже если оно еще не совершено. Превышен допустимый уровень? В лечебницу исправлять. А если не выходит, то ликвидация.

В связи с практически безупречной работой алгоритма даже была упразднена система правосудия. Но для борьбы с все же редко, но случающимися преступлениями функционирует бюро расследований, в котором и работают главные герои. В какой-то момент они сталкиваются с антагонистом, на которого психопаспорт не действует, какие-бы преступления он не совершал. После этого вся система сталкивается с кризисом.

Главными фигурами в сериале являются трое: главная героиня Аканэ Цунэмори, ее помощник, бывший детектив Синъя Когами, и антагонист Сёго Макисима Все они воплощают в себе и своем мировоззрении разное отношение к закону, свободе и справедливости. Цунэмори идеалистка, верящая в систему и необходимость следования правилу, не ставит под сомнение закон до последнего. Когами убежден, что иногда ради справедливости закон возможно преступить, а Макисима словно либертин стремится утвердить ничем не ограниченную свободу человека.

Аниме хорошо иллюстрирует парадоксальную комплементарность между категорическим императивом Канта и абсолютной свободой де Сада, представленной Лаканом и разобранной Жижеком. Оказывается, что «Сивилла» — коллективный субъект, состоящий из индивидуальных разумов особо опасных преступников. В результате идеальное общество без преступлений становится возможным благодаря его управлению первертами. Аканэ, сталкиваясь с кантианским законом, требующим от нее ликвидировать любого, чей психопаспрот превышает допустимый показатель, даже жертву насилия, ощущает беспомощность человека перед злом человеческой природы. «Сивилла» одновременно предстает кантовским категорическим императивом и садовским палачом, приговаривающим к смерти ради собственного желания. И поскольку «Сивилла» состоит из бывших преступников, униженных и оскорбленных порядком, они с неизбежностью уже будучи частью системы начинают совершать то же самое. Все преступления Макисимы построены вокруг этой инверсии: показать законопослушным гражданам изнанку их порядка, построенного на круге взаимного унижения законом. Макисима начинает мучить их, будучи мучим ими.

В основании любого порядка лежит преступление, и, думаю, одним из главных вопросов философии права должен быть не только вопрос: «что такое право?». Но и — «может ли право сущностно быть свободно от преступления?».

Дорогие подписчики, спасибо, что остаетесь. Автор жив, но последний месяц находился под завалом работы и процесса поступления в аспирантуру. В аспирантуру я поступил, так что на ближайшие три года тематика постов будет крутиться вокруг категории «государственного интереса» и российской политической мысли XVIII в. Но конечно общие заметки о политической теории, философии права и культуре останутся. Не хочу делать канал совсем «специализированным». Это никому не нужно. В общем, в ближайшее время будет несколько «консерв», которые я готовил, но так и не опубликовал. Потом уже вернусь к актуальному письму.

Картинка из мультипликационного сериала The Legend of Vox Machina, приуроченная к поступлению.

Скоро! Новая книга Тимура Бочарова «Право, или Ars boni et aequi», она выйдет в серии «Азбука понятий».

В представлениях о праве часто встречаются две крайности. С одной стороны, после фильмов и сериалов право кажется увлекательной сценой, где разворачиваются судебные баталии и расследуются преступления. С другой стороны, для многих, кто сталкивался с его реальными проявлениями в своей жизни, оно сводится к знанию законов и рутинной работе с документами.

Однако оба этих взгляда сильно упрощают ту роль, которую играют право и юристы. Еще с античных времен мыслители возводили право к принципам добра и справедливости. С развитием социальных наук все больше исследований показывают связь права с другими институтами.

В книге с привлечением исторического материала показывается, что понятие права не сводится только к букве закона. Как право связано с политикой и экономикой? Что значит думать как юрист? Какие изменения повлекла волна кодификаций и идеология прав человека? Чем вина отличается от ответственности? Доступна ли судьям эмпатия? Стоит ли ожидать в будущем замену права программным кодом? Эти и другие вопросы разбираются в книге научного сотрудника Института проблем правоприменения (ЕУСПб) Тимура Бочарова.

Ого!

Технология без истины

Решил почитать нашумевшую энциклику Magnifica humanitas папы римского Льва XIV. Небольшая брошюра в 72 страницы (на русском) представляет собой целостное социальное учение Церкви для эпохи, когда в человеческую жизнь все больше и больше проникает ИИ. Сам ИИ не определяется папой в качестве зла, и тем более ему не придается субъектности. ИИ — это технология, а техника же является «подлинно человеческой реалией, связанной с автономией и свободой человека». Как и свобода, технология может быть использована человеком не только во благо.

В связи с этим меня в тексте привлекли рассуждения о соотношении ИИ, и современной технологии в целом, и власти. В прошлом году в Европейском мне довелось участвовать в обсуждении проекта технологической республики одного из основателей Palantir — Александра Карпа. Если вкратце, то проект Карпа представляет собой сращивание Big Tech и ВПК США с целью максимизации военной мощи. Политическая же форма по сути представляет собой олигархическое правление, где первое место занимают, конечно же, люди когорты Карпа и Питера Тиля. Вот краткие тезисы от самого Palantir, вот саб на реддите с обсуждением, а это статьи (1,2) в Jacobin про сращивание силиконовой долины с армией.

Я пытался посмотреть на технологическую республику с точки зрения левого республиканизма. Технология, как и все в мире, подвержена коррупции, которую следует понимать в античном смысле — как неизбежный процесс упадка. Олигархия — есть коррумпированное выражение аристократического правления. Проект Карпа — коррумпирован в своем основании, поскольку предполагает совпадение олигархического элемента и конститутивного доминирования немногих.

Доклад мой вышел так себе, и мне не удалось нащупать какое-то главное напряжение. И вот в тексте энциклики я, кажется, нашел то, что хотел сказать. Лев XIV пишет, что стремление tech bros управлять миром, убеждать других в истинности своих суждений, основанных на мнение о собственном величии, есть

«... чистая власть, существующая отдельно от истины: она сама исподволь или явно навязывает другим то, что хочет считать истинным».

Истина же:

«истина — это общее благо, а не собственность власть имущих и не фикция».

Решение однако, согласно энциклике, лежит в процессе вовлечения людей в процесс формирования истины, что в целом представляет собой попытку оправдания делиберативной демократии, отживающей свой век. Но я пока не дочитал документ полностью, поэтому могу ошибаться. Но кажется, что рецепты перевода ИИ на путь истины надо искать не в политике, но в экономике и праве: радикальном изменении прав собственности на код и запрете использования ИИ в военных целях. А до тех пор мы будем ведомы лжепророками.

При чтении книги Джессопа у меня во многом возникали чувства, описываемые Андреем. Текст структурно хотя и пытается выдерживать последовательность, но из-за концентрации различных теорий, концептов и имен, читателю очень легко провалиться под всю конструкцию и не выбраться. Но все же такие работы могут быть полезны. Прежде всего как источник литературы по теме. Именно у Джессопа, например, я впервые увидел прекрасную статью социолога Филипа Абрамса о государстве как социальной маске.

Но и про самого Джессопа стоит сказать, что его подход, как мне кажется, полезен прежде всего тем, что он отказывается помещать государство в какое-то единственно возможное понятие. Напротив, государство не фиксируется и его «схватывание» каждый раз зависит от конкретных условий и определений. Ну и Джессоп один из немногих, кто развивает марксистский подход к государству сегодня.

Но о какой хорошей книге по теории государства говорит Андрей? Ведь я еще не написал такую!

Суверенное время

Игорь Кобылин в книге «История в чрезвычайном положении» со ссылкой на Джона Покока пишет, что английская правовая мысль существенно ограничивала свободу действий монарха. «Юридически грамотный» правитель должен был познать, с одной стороны, универсальные максимы разума, а, с другой стороны, мудрость обычая. Благое правление, соответственно, связывалось с умением государя находиться в этих рамках. Однако, как пишет Кобылин, случаются моменты вторжения исторического, позволяющие проявиться сущности суверенной власти. Когда это происходит, суверен не ограничен традицией или универсальными законами, но волен сам принимать решение.

На первом курсе магистратуры, когда я думал о выборе темы для диссертации, я был заинтересован в философии истории, благодаря курсу Константина Ерусалимского. У меня была идея написать работу о понимании суверенитета как способности управления и изменения исторического времени. Писал я в итоге о другом, но книга Кобылина напомнила об этих рассуждениях.

Ханна Арендт критиковала суверенитет в интерпретации Карла Шмитта как принцип свободы и политической независимости. Она с сожалением писала, что «идеалом свободы престала быть виртуозность [...], а стал суверенитет, идеал свободной воли, независимой от других и в конечном счете берущей над ними верх».

В философии действия Арендт можно обнаружить проблему темпоральности. Это делает Алан Кинан, когда описывает то, как действие, согласно Арендт, разрывает временной континуум. Противоположностью непредсказуемому политическому действию является суверенная воля. Она желает господства над другими и контроля над последствиями своих действий. Контролировать последствия — значит управлять временем, осуществлять над ним контроль. Но изменять можно не только будущее, но и прошлое. Мы конструируем себя как субъекты и политические акторы, исходя из прошлого. Следовательно, политической властью обладает тот, кто изменяет время.

Исторический пример, отражающий эту идею, Кобылин приводит со ссылкой на исследования историка Андрея Юрганова и философа Бенджамина Нойса в отношении сталинского периода СССР. В первые пятилетки Сталин становится распорядителем времени, самолично решая, «когда необходимо ускориться („пятилетка в четыре года“), а когда притормозить („головокружение от успехов“)».

Можно сказать, что при подчинении времени суверенитету, мы начинаем жить в суверенном времени, контролируемом единственной неделимой властью. Какую политическую проблему ставит противостояние между двумя разными типами хронополитики, предложенными Арендт и Шмиттом? Может ли виртуозность действия противостоять суверенитету, или же единственной противоположной по своей моще силе может быть другой суверенитет? В таком случае необходимо не суверенное время, но время суверенитетов, которое позволит реализовать установку Вальтера Беньямина: «нет ни одного мгновения, которое не обладало бы своим революционным шансом, надо только понять его специфический шанс, как шанс совершенно нового решения, предписанного совершенно новым заданием».

Продолжая небольшую заочную дискуссию о праве и божественном

Вот что думали, как пишет Николай Алексеев, средневековые авторы о порядке у ангелов:

В состоянии чистого равенства и полного безвластия не могут жить даже ангелы, — а потому священное писание учит нас, что они живут «под властью авторитета и порядка», подобных нашим людским. Государство, таким образом, есть факт мировой, а не только человеческий.

Алексеев Н.Н. Очерки по общей теории государства. М., 1919. С. 79-80.

И противоположный взгляд, но со стороны художественной литературы, в произведении Мэри Шелли:

Неправы говорящие, что преступная мысль и преступное действие — одно и то же; от искушения не застрахован никто, но противиться ему могут лишь те, кто способен возвыситься над человеческим и приблизиться к ангелам.

Шелли М. Фолкнер. 2025.

Upd. от Миши Куренкова с цитатой из Покока:

Тот, кем всегда руководит чистый разум без необходимости стороннего контроля или помощи, похож, как мы понимаем, скорее на ангела, чем на человека. Как Левиафан Гоббса был «искусственным человеком» и «смертным богом», так и Венецию Контарини можно назвать искусственным ангелом: не будучи полностью разумными существами, люди функционировали как участники совершенно рациональной системы.

Покок Дж. Момент Макиавелли: Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция. М., 2020. С. 465.