theoria naturans | теория творящая

Искусственный Разум в Верховном суде

Вот сообщают, что Верховный суд РФ использовал ИИ при подготовке Пленума. Другие в связи с этим в шутку (ли) предвещают конец правосудия. Но если вспомнить идею, что право в Англии XVII в. понималось как Artificial Reason, то можно попробовать увидеть в нейросетификации правосудия закономерный этап развития права как такового.

Идея искусственного разума принадлежит английскому юристу Эдварду Коку, который под правом понимал строгую систему правовых принципов, отделенную от морали, и которой должны подчиняться даже монархи. Юриспруденция в этом свете является особым навыком, приобретаемым сквозь годы практики, и потому доступным только правоведам. Такой подход критиковал Томас Гоббс, указывая, что право, во первых, может быть доступно natural reason, и следовательно понятно всем, а, во вторых, подобное понимание права приводит к делению суверенитета, поскольку отводит юристам монополию на закон, тем самым отбирая власть законотворчества и толкования у монарха.

Как пишут авторы сборника Oxford Studies in Private Law Theory: Volume II, в современных западных обществах право все таки представляет собой именно форму искусственного разума, делая право техническим и профессиональным дискурсом, уводя его от нужд обычных людей. В итоге искусственный разум права может проявляться в несправедливых решениях. Не удивительно, что подобное пишут именно исследователи частного права — сферы, которая должна облегчать и защищать повседневные нужды обычных людей.

Искусственный разум, освобожденный от разума природного, воплощает себя в искусственном интеллекте и находит применение в правосудии. Очищенный от лишних сентиментальностей он вершит правосудие, определяет практику и верно следует курсу, определенному новым председателем Верховного суда.

Впрочем, это лишь один из способов фреймирования этой новости. Виктор Вахштайн* в книге «Техника» Азбуки понятий пишет, что моральная оценка действия искусственного интеллекта в сфере правосудия — это не самостоятельный феномен, но лишь четвертая операция делегирования искусственному интеллекту операций для осуществления маневра. Но можно усомниться в возможности делегирования искусственному разуму способности морального суждения как такового. Как отмечала Аленка Зупанчич, ИИ не хватает Другого, он заперт в ловушке языка, и до того момента не может обрести субъективность. И если право существует для людей, то его буквальное и окончательное превращение в Artificial Reason не сулит ничего хорошего.

*Минюст РФ считает иноагентом. Возможно решение тоже было принято искусственным разумом?

Теперь Шон Ирвинг рассказывает о том, как можно смотреть на экономический порядок через призму "невидимой конституции", т.е. как на организованный определенным властным образом порядок

Сегодня на Векторах слушаем Камилу Вергаргу и Шона Ирвинга

Вергара рассказывает интеллектуальную историю римских институтов представительства, которые могли бы помочь в соблюдении социально-экономических прав сегодня

Левые онтологии. Так, а на конференции по феноменологии и диалектике сегодня день "левых онтологий". Начинается все онлайн через полчаса. В первой части Илья Иншаков рассказывает про утопии у Маркса и Энгельса, Влада Асадулаева про деконструкцию теоретических практик, Дима Жуков про Канта и политический антагонизм, а Илья Крисанов про исторический материализм. Во второй части разговор продолжится докладами Павла Гордока о левой меланхолии Беньямина, Данила Давлебаева о политическом номинализме Альтюссера и Марка Белова о феноменологии государства.

А второй анонс вот такой. Уже меньше, чем через неделю: https://eusp.org/events/konferenciya-fenomenologiya-i-dialektika-30

Здесь попробую поговорить о феноменологии государства и развить некоторые свои интуиции в отношении схватывания и переживания политического порядка. Надеюсь, что получится сделать доклад частью более широкой дискуссии о государстве

1-2: мои фото АС Саратовской области

3: фото с залом судебного заседания в АС Московской области из статьи 2013 г. с ЖЖ. Там еще и другие фото суда, за 13 лет ничего не поменялось

Топология судебного пространства

Когда мы говорим о зале суда, то обычно можем представлять картинку, показываемую в фильмах. Дубовые столы, фигура судьи находится на возвышении таким образом, что иерархия между судом и участниками процесса воплощается пространственно-материально: суд смотрит на стороны сверху вниз, стороны смотрят на суд снизу вверх. Подобное расположение в пространстве должно служить утверждению верховенства суда, его независимости (снизу вверх смотрят и прокуроры) и главенству в вопросах права.

Но такая нормативная архитектура судебного пространства соблюдается не всегда. Задумался об этом после того, как сначала побывал в Арбитражном суде Московской области, а теперь еще в Арбитражном суде Саратовской области. Если в Арбитражном суде Петербурга или Москвы указанное выше расположение участников в пространстве соблюдается, то уже в суде Московской области — нет. Моя бывшая коллега выразилась, что атмосфера там как в очереди в больницу. Узкий коридор, лавок на всех не хватает, так что некоторые сидят прямо на полу, шум и гам, несмотря на то, что за обычной фанерной дверью могут идти процессы. Залы заседаний расположены близко друг к другу, а при входе невольно думаешь: «Точно ли это зал суда, а не кабинет помощника?». Небольшое помещение, никаких возвышений, судья сидит за обычной партой, для сторон к еще одной парте приставлены стулья. Тут же в кабинете вещи быта: чайник, сахар, растения, холодильник. В Арбитражном суде Саратовской области так вообще — перед судьей просто стоят два стула, на которых предлагается расположиться сторонам. Помещение же еще меньше.

Конечно такой разительный контраст формирует разный опыт судебного заседания. Камерность помещения, наличие в нем вещей, относящихся к обычной жизни, а не символов государственной власти, гуманизирует фигуру судьи и процесс взаимодействия с судом. Человек, сидящий перед тобой за столом по прежнему «Уважаемый суд», но на него уже не так страшно смотреть. Его взор не внушает трепета, а в его глазах можно встретить человеческий взгляд. Между тобой и судом устанавливается какая-то особенная ситуативная, но впоследствии растянутая на все время процесса, интимность. Наверное, коллеги с бОльшим опытом практики отнесутся к подобному негативно. Мне же, напротив, кажется, что подобная аффективная связь, когда ты только начинаешь участвовать в процессах, идет на пользу. Ты учишься не бояться говорить с судом и видеть в правосудии человеческое.

Когда я задумался об этом, решил, что наверняка должны быть какие-то антропологические работы на этот счет. К моему удивлению, я не нашел ничего подобного. Два самых близких текста, которые мне удалось отыскать — это статьи Йонаса Бенса и Эшли Хансон.

Бенс рассматривает судебный процесс с т.з. теории аффектов, призванной показать, как

«динамика отношений разворачивается между соприсутствующими телами и приводит к общему ощущению атмосферы судебного процесса».

В статье Бенс уделяет особое внимание «толстому» описанию зала судебного заседания со всеми материальными объектами, действиями сторон, тому как они говорят и какие невербальные действия совершают. В итоге судебное заседание рассматривается как аффективный театр, в котором устанавливаются как исторические, так и актуальные отношения власти.

Хансон же проводит сравнительное исследование архитектуры японских и американских судов, рассматривая их как материализацию гражданской культуры и политики. Архитектура, как указывает Хансон, со ссылкой на Мюррея Эдельмана, воплощает в себе иерархию, статус, а восприятие архитектуры гражданских пространств разными людьми будет отличаться и обосновываться их политическими установками.

Что о нашей политической и правовой культуре говорит архитектура наших судов? Какие пьесы разыгрываются в центральных и региональных судах, и как все это воспринимается не только юристами, но и не юристами? Мне кажется, что это чрезвычайно важные вопросы для понимания состояния нашей правовой культуры.

📚 Критические теории права
*под редакцией Е. Н. Тонкова и И. И. Осветимской*
📆 2023

📖 Описание:
Коллективная монография, объединяющая ключевые направления критической правовой мысли — от классического правового реализма до современных постструктуралистских и феминистских теорий права. Издание представляет отечественному читателю интеллектуальную традицию, которая долгое время оставалась на периферии российской правовой науки, но определила развитие западной юриспруденции второй половины XX века.

Книга выстроена как систематизированный обзор критических школ: каждое направление рассматривается в его историческом контексте, с анализом центральных тезисов, внутренних противоречий и влияния на правоприменительную практику. Особое внимание уделяется тому, как критические теории деконструируют представление о праве как нейтральном регуляторе — вскрывая его связь с властью, идеологией и социальным неравенством.

Книга охватывает:
↪️ американский правовой реализм — критика формализма и судейского усмотрения;
↪️ Critical Legal Studies (CLS) — право как инструмент воспроизводства господствующих отношений;
↪️ феминистская юриспруденция — гендерное измерение правовых категорий и институтов;
↪️ критическая расовая теория (CRT) — право и конструирование расовой иерархии;
↪️ постструктурализм и право — дискурс, субъект, децентрация правовой нормы.

🗒 Юридическая значимость:

* Первое систематическое русскоязычное введение в критическую традицию правоведения — закрывает значительный пробел в отечественной теории права
* Необходима для понимания современных дискуссий в сравнительном правоведении и философии права, где критические теории давно стали частью мейнстримного академического дискурса
* Даёт концептуальный аппарат для анализа права в его социальном и политическом измерении — за пределами нормативистских и позитивистских моделей
* Прежде всего полезна исследователям, аспирантам и преподавателям теории и философии права, а также юристам, работающим на стыке права и социальных наук

Иными словами, *Критические теории права* — это интеллектуальная карта тех направлений правовой мысли, которые поставили под сомнение саму идею права как объективного и беспристрастного регулятора, и без знания которых невозможно полноценно участвовать в современной теоретико-правовой дискуссии.

Тут есть моя глава, посвященная Михаилу Рейснеру и его идеям о синтезе марксизма и психологической теории Петражицкого

Интересно, конечно, что книжка появилась в библиотеке частного права)

https://vk.com/video1243120_456244275?sh=1&t=20m45s

Это презентация в Питере, в ЕУ СПб.
Кому еще не надоело, вот оно.

и я тут

п.с. извиняюсь за "ээ", работаю над этим

Восстание Левиафана?

В пятницу презентовали книгу Александра Филиппова «Восстание Левиафана». Вроде бы прошло неплохо, но не все вопросы мне удалось сформулировать должным образом и понятно задать их. В частности, один момент, интересовавший меня, заключался в том, действительно ли мы наблюдаем возвращение Левиафана, или же сейчас по всему миру происходят процессы, которые, скорее, приводят к разрушению государства под маской его возвращения. Не всякого государства, но того, которое досталось нам от Гоббса.

Начнем с того, что вопрос возвращения государства не является очевидным. Лично для меня холод кожи Левиафана ощущался более явно в период ковида, когда легально-рациональные инструменты ограничений работали на полную мощь и в силу цифровых инструментов были максимально безлики. Сейчас же, хотя Левиафаны и действуют в международной политике, а наш Левиафан внутри себя требует беспрекословного подчинения, кажется, что что-то не сходится. В книге Александр Фридрихович пишет, что государство – это макро-порядок. И в этом мне видится принципиальная важность Гоббса. Он теоретик политической формы. Именно в связи с этим возвращение Левиафана не видится мне очевидным.

В одном интервью по следам книги Александр Фридрихович, отвечая на вопрос о праве сильного, сказал, что сильный, конечно, может взять силой что-либо, например, международное право, но тем самым можно уничтожить его сущность. Собственно, не это ли сегодня с государствами и происходит? Персоналистские лидеры популистского типа подчиняют Левиафана себе, натягивая на него свое лицо. В пределе это должно вести к разрушению государства как общей макро-политической рамки, то есть к разрушению политического порядка как такового.

Миша Куренков, задавая Александру Фридриховичу вопрос, подметил, что «восстание» указывает на незавершенность процесса, а потому он может быть как успешным, так и нет. И вот главный вопрос, не становится ли в такой ситуации Левиафан нашим союзником? Не должны ли мы снова собраться и посмотреть на него, как на фронтисписе трактата? Замечу, что имеется в виду государство как теоретическая конструкция, как форма политического объединения людей, а не какое-либо конкретное государство. Государство как организующий принцип.

Не хочется, конечно, переходить к апологетике государства, особенно после чтения работ о его критическом осмыслении и генеалогии. Но, возможно, здесь по-прежнему пригождается самый яркий для меня развенчатель мифа государства – Пьер Бурдье. Он, как замечал Александр Бикбов, предлагал критически оценивать его репрессивную составляющую, и ценить его как пространство беспристрастности и потенциально равных возможностей:

Он подчеркивает: мы гораздо больше заинтересованы в государстве, чем может показаться, поскольку не рефлексируем до конца, чем ему обязаны. Наша задача не бороться с государством до его разрушения, а критически анализировать другое лицо государства, которым оно повернуто к исключенным, которым строит гримасы не вполне образованным, не усвоившим коды, не принявшим монополию на насилие в ее текущей форме.