тетика-пруденция

Why Marx

То, что выделяет Маркса на фоне прочих мыслителей эпохи, а также то, что одновременно полноценно реализует задумку Гегеля, — это, собственно, работа с цезурой онтотеологии и экономики (понятой в строгом смысле как организация домохозяйства). Иначе говоря, с цезурой спасения и выживания. Оксюморон политической экономии обретает собственно политическое (в качестве пространства поступка и осмысленной речи, λόγος) содержание только у Маркса, до него будучи лишь экономией на политике — т. е. политическая экономия впервые определяется им позитивно.

Проблема политэкономии Смита, как и демонстрирует Маркс, состоит в том, что, имплицитно предполагая человека, личность, она все же искажает его родовую сущность, что значит: подменяет понятия, в конце концов способствуя легитимации извращенного (или превращенного, per/in-verted):

Субъективная сущность частной собственности, частная собственность как обособленная деятельность, как субъект, как личность, это — труд. Вполне понятно, стало быть, что только ту политическую экономию, которая признала своим принципом труд, — Адам Смит, — т. е. которая уже перестала видеть в частной собственности всего лишь некое состояние вне человека, — что только эту политическую экономию следует рассматривать как продукт действительной энергии и действительного движения частной собственности, как продукт современной промышленности; а с другой стороны, именно она ускорила и прославила энергию и развитие этой промышленности, превратила их в силу сознания.

Соответственно, автономия экономической сферы (= нейтрализация политического содержания) — а ведь в этом и состоит заслуга Смита, именно он выделяет экономику как автономную область — как раз та иллюзия, какая лишает человека возможности спасения (подменяя его выживанием). Недаром лютеранская сотериология, по общему замечанию складывающая дух капитализма (sic), фактически исключает возможность спасения посредством принципа solo gratia: благодать Божья неравномерна и в сущности случайна, она является даром и не зависит от совершаемых поступков; добрые дела являются следствием благодати, а не наоборот. А Энгельс называл Смита «Лютером политической экономии».

Экономическое отношение обнаруживается Марксом как человеческое, а значит как такое, какое может быть не только описано/формализовано, но и преобразовано.

Приходите на распродажу 19–20 сентября.

Отвоевать Канта

Вслед за Гегелем Маркузе разделяет Verstand и Vernunft, рассудок и разум, как здравый смысл и спекулятивное (диалектическое) мышление:

Наделив [после Канта] оба понятия новым смыслом, Гегель сделал их отправной точкой своего метода; для него различие между рассудком и разумом равнозначно различию между здравым смыслом и спекулятивным мышлением, между недиалектической рефлексией и диалектическим познанием.

Таким образом, рассудок становится способом рационального пребывания в мире, а разум — инструментом нарушения нормального порядка. Интересно, что рыночная апологетика в сущности настаивает на низведении этого различия. Мизес в Человеческом действии пишет, что

Бессмысленно задаваться вопросом, отличаются ли вещи-в-себе от того, чем они кажутся нам, и существуют ли иные миры, о которых мы не способны догадаться, и идеи, которые мы не способны понять.

Иными словами, вопрос о существовании вещи-в-себе для Мизеса закрыт ровно так же, как для геометрии закрыт вопрос о физической природе линии или точки. Априорная способность человека к действию и познавательная способность в мысли Мизеса попросту отождествлены. При этом ограниченность человеческого познания/действия переключается именно в прагматический регистр, минуя онтологический уровень.

Австрийская школа берет от разума то, что позволяет совершать действие в условиях содержательного отсутствия всеобщего закона (т. е. само долженствование), а от рассудка — то, что позволяет разбираться с ответственностью за совершенное действие, оперировать имеющимся результатом. Или: превращает высшую познавательную способность в средство адаптации, а не негации.

В общем, Мизес в каком-то смысле остается кантианцем, но, что называется, недиалектическим (отсюда последующее требование, скажем, Беккера «подчиняться реальности» — хитрость экономического разума). Разум становится ограниченным реальностью, что как бы верно, но входит вразрез с его требованием объять необъятное (= подчиниться всеобщему закону).

Именно поэтому «пустая формальность», предполагаемая категорическим императивом, является условием возможности преобразования действительности (= Вещь не безразлична для действующего). Т. е. реификация действия возможна только в ситуации первоначальной пустоты пространства практического разума.

👍 Виктор Мазин призывает поддержать Институт психоанализа и Музей сновидений Фрейда.

Маркс писал неразборчиво. Но мы всё равно прочитаем

У Карла Маркса был плохой почерк, а Фридрих Энгельс был чуть ли не единственным человеком, способным этот почерк разобрать. Поэтому именно Энгельсу после смерти Маркса выпала доля разбирать его архив, в результате чего он оказался главным толкователем того, что Маркс написал. Ну конечно, не только поэтому!

К счастью, нам не придётся работать с трудночитаемыми рукописями — мы воспользуемся классическим переводом Института Маркса-Энгельса-Ленина.

21/09, 19:00
Первомайская, 18
Вход по регистрации

любитель:ницам Алена 👊 на заметку

Истерика всего

Наткнулся на статью, в которой автор рассматривает противоречивые отношения Бурдьё с психоанализом. Хотя Бурдьё долго отрицал влияние психоанализа на свою теорию габитуса, в конце концов он его признал; а дальнейшие исследования, в том числе теоретико-социологические, способны развить эту связь, концептуально обогащая инструментарий социальной теории.

В этой связи я подумал о том, как могут быть связаны слова «гистерезис», означающее в теории Бурдьё рассинхронизацию поля и габитуса, и «истерия», это важнейшее для психоанализа понятие. Этимологи из Reddit подсказывают, что связь не случайна — оба слова восходят к греч. корню ὕστερος, который означает «поздний». (Отсюда понятно, почему греч. слово ὑστέρα означает «матка». Его семантика связана с рождением более «позднего» поколения.)

Бурдьё часто обвиняют в том, что его теория не предлагает варианта сопротивления. В Acts of Resistance возможно найти несколько элементов позитивной программы Бурдьё, но не совсем ясно, откуда именно возникает позиция критика/активиста, если вариации габитуса и диспозиций поля предзаданны. Пожалуй, она может рождаться как раз в ситуации гистерезиса, вынуждено подталкивающего к критической перспективе; смутное чувство несправедливости обрастает впоследствии теоретическим языком. (Поэтому Бурдьё предлагает академикам начать с производства языка, «культурного и интеллектуального оружия» — то же предлагает Бадью.)

Но что такое гистерезис, если не конкретный антагонизм? В Щекотливом субъекте Жижек, критикуя Джудит Батлер, различает извращение и истерию:

Вслед за Фрейдом Лакан не раз отмечал, что извращение — это всегда социально конструктивное отношение, тогда как истерия носит куда более подрывной характер и представляет угрозу
для гегемонии.

Истерия открывает путь к бессознательному, будучи артикуляцией «гнетущего сомнения в том, что тайные желания действительно содержат то, что они обещают». Похоже на то, что, подобно тому, как Фрейд бессознательно связывает травму и сон (der Traum), Бурдьё переоткрывает связь между истерией и ситуацией несоответствия.

1. Оригинальное англоязычное издание Illuminations с предисловием Ханны Арендт Вальтер Беньямин (1893–1940), которое было впервые переведено на русский в 1997 году Борисом Дубиным.

2. Один из ранних переводов Арендт на русский — статья Мартину Хайдеггеру — 80 лет, опубликованная в Вопросах философии в 1998 году. (Еще более ранняя переведенная статья — Массы и тоталитаризм 1992 года, Вопросы социологии.)

3. Первый официальный перевод Вальтера Беньямина на русский язык 1989 года — Я распаковываю свою библиотеку (речь собирателя книг) в сборнике Человек читающий.

4. Перевод эссе Вальтер Беньямин (1893–1940) Дубина (публ. 2014). Сам текст публиковался отдельно журналом Иностранная литература, издательством Грюндриссе, а также в составе сборника Люди в темные времена, в т. ч. Ad Marginem.

5. Эссе-проспект, предваряющий Пассажи, впервые переведенный Валерием Подорогой в 1990 году (публ. 1991) для Историко-философского ежегодника.

Как подсказывает Мартин Миттельмайер, Неаполь становится для ряда причудливых левых теоретиков городом, последовательно перетекающим в текст. Знаменитое эссе Беньямина и Лацис Неаполь оперирует понятием пористости, которое Беньямином не используется больше никогда, но вскоре обретает различные вариации у него самого и у близких ему мыслителей — например, призма или — в особенности — констелляция. Речь идет об оригинальном способе существования, тесно связанном с особенностями вулканического ландшафта и местных пород, «города мечты», в котором размываются границы между домом и улицей, публичным и частным, сакральным и профанным, трудом и отдыхом:

Проницаемость пористой массы — закон этой жизни, который бесконечно приходится открывать заново. Частичка воскресенья спрятана в каждом буднем дне, а сколько будней в этом дне воскресном!

Альтернативный неаполитанскому взгляд как раз представлен греками, какими их видит Арендт. Для Арендт греческая жизнь полярна, в этой связи исследование начинается с фиксации различения. Ойкос разительно отличен от полиса, необходимость входит в разрез со свободой — вплоть до того, что принужденные к необходимости не имеют права на свободу (вспоминая пояснение Аристотеля к идее «рабства по природе»: у рабов всегда есть естественный способ избежать своей участи, который они предпочитают не выбирать). Своего рода пористость, выраженная разрастанием социального, — проникновение частного в публичное или затмение публичного частным — в мысли Арендт, кроме прочего, задает в Новое время конфигурацию упадка политического, формирующего плацдарм для катастроф XX столетия.

Тома Пикетти в одном из пассажей Capital et idéologie ссылается на Истоки тоталитаризма Арендт, в котором та указывает на ключевой недостаток риторики и идеологии социал-демократов: социал-демократия остается в узких границах национального государства, этой новоевропейской химеры. С точки зрения Арендт, успех массовых идеологий XX века связан с созданием ими наднациональных государственных форм. Спустя некоторое время после смерти Арендт глобальный политический мир, постепенно погружающийся в пучины тотальной экономизации, возвращается к критикуемой ей констелляции: обеспечение работы потоков Капитала, какие предполагаются транснациональными, осуществляется со стороны изолированных национальных образований. Либеральный консенсус поглощает в т. ч. социал-демократов, отказывающихся рассматривать рынок иначе, чем в качестве нейтрального механизма. В конечном счете «рабочий вопрос» становится узурпированным правыми партиями, как это демонстрируют Бурдье и ко. в The Weight of the World на примере роста интереса к партии Ле Пена среди молодых пролетариев.

Между тем, онтологическая близость Беньямина и Арендт состоит как раз-таки в том, что недооцениваемое понятие пористости первого работает ровно с теми же неразрешимостями, конфликтами, какие вторая обнаруживает в полярном космосе греков. Отсюда и типичное представление об Адорно, наследнике пористости, как о проповеднике простого диалектического бунта, противопоставленного линейному мышлению. Сама Арендт не раз подчеркивала, что

Визенгрунд [Теодор Адорно] и Хоркхаймер живут в Калифорнии на широкую ногу. Институт [социальных исследований] здесь носит чисто административный характер. И что в нем администрируется, помимо денег, не знает никто.

Позиционирование Беньямина между классической философией (воплощенной в феноменологической традиции; здесь Арендт вспоминает Хайдеггера) и диалектической линией воспроизводится в последующей истории мысли, представленной политической феноменологией собственно Арендт и, с другой стороны, негативной диалектикой Адорно.

Лекция о Ханне Арендт — 28 августа в Других измерениях.

В эту пятницу продолжим разговор о великих философах XX века на лекции Павла Гордока, резидента «Других измерений» и преподавателя кафедры социальной философии УрФУ.

Предыдущие встречи были адресованы мыслителям, ассоциируемым с Франкфуртской школой, — Вальтеру Беньямину и Теодору Адорно. В этот раз обратимся к Ханне Арендт, издательнице сборника текстов Беньямина «Иллюминации», выдерживающей критическую дистанцию по отношению к франкфуртцам.

Анализ Арендт корнями уходит в феноменологическую традицию, прежде всего представленную Мартином Хайдеггером, её университетским учителем и некогда возлюбленным. Однако её главным предметом исследования становится публичная сфера — специфическая область совместной, политической жизни людей.

На лекции поговорим о пересечениях биографии и философии Арендт, об особом взаимодействии с Франкфуртской школой и марксизмом, а также о новоевропейских основаниях упадка политического, обернувшегося масштабными катастрофами в XX столетии.

28 августа, пятница
19:00
400 ₽

18+

Политика, теория и Пятая симфония

После нашего занятия о французской школе социологии знания хочется сделать к нему чисто эмоциональный поскриптум. Я глубоко разочарован тем, как сегодня в основном усвоены идеи Пьера Бурдье и Мишеля Фуко. Как в западной академии, так и в постсоветской. Их прочтение сведено к воспроизводству академической индустрии, которая просто тиражирует тексты со словами «габитус» и «паноптикум» как дежурные ритуалы. Особого замысла в этом найти сложно. Хочется только закатить глаза.

А если начинается чуть более серьезное обсуждение их социолого-теоретических взглядов, оно мгновенно редуцируется к политическому базару: were they goodies or baddies? В России вы, вероятнее, встретите тех, кто обвиняет обоих в том, что они просто леваки и смутьяны, а в США – тех, кто считает, что они продались неолиберализму. Такая реакция сигнализирует только об одном: интеллектуальной поверхностности, помноженной на претенциозность. После такого надо сделать глубокий вдох и досчитать до десяти.

Да, несомненно, для Бурдье было важно слыть в прессе популистом, который вписывался за крестьян, госслужащих, розовых воротничков и другие непривилегированные классы, чей голос систематически игнорировали официальные марксисты. Фуко, в свою очередь, тяжело представить без недвусмысленной апологии стигматизированных гомосексуалов и пациентов психиатрических лечебниц. Причем выступал он намного более радикально, чем к этому готовы мейнстримные либералы, мечтавшие просто о приватизации всех личностных проблем.

Я глубоко симпатизирую публичным повесткам обоих (хотя бурдьевистской больше, чем фуколдианской). Однако думаю, что это только один регистр из многих. Или даже лучше сказать так: регистр, который звучит только в сочетании с другими. Каждого из них необходимо воспринимать как целый оркестр, исполняющий Пятую симфонию Шостаковича в зале с хорошей акустикой, а не как уличного музыканта, который горланит «Все идет по плану» под три струны.

Для меня «Воля к знанию» и «Homo Academicus» – это бесконечные книги, которые можно перечитывать фрагментами и находить там все новые и новые отсылки: не только к политике, но к истории, экономике, физике, литературе, философии, богословии... А можно просто сесть и разобраться только в одном мотиве. Например, сосредоточиться на методе и поразиться, на каком недосягаемом ремесленном уровне это сделано. А если попробовать открыть их в оригинале… Mon Dieu! Словом, читать работы этой странной пары можно по-разному. Главное, чтоб серьезно. Вот тогда ваше социологическое воображение разыграется.

Любой более или менее значимый мыслитель в один момент превращается в дохленький сборник краткого изложения для чайников, собак или соу колд широкого круга читателей. Вклад в это детище вносят философы доброй воли, которые мечутся между необходимостью сохранить идентификационную принадлежность когорте интеллектуалов и желанием перед лицом большой публики застолбить за собой малюсенький кусочек традиции, наживаясь на больших именах. В результате Фуко стал мыслителем для неокрепших подростков, подбивающим эзотерические концепты французских теоретиков под неохоту вставать в школу по будильнику. Бурдье — чуть менее популярный, особенно за пределами академии, — в свою очередь, превратился в Социолога, о котором знают все, но не знает никто. В общем, популярность как всегда сыграла злую шутку, обернулась как бы против них.

Но почему и Фуко, и Бурдье все еще важны для академии? Наиболее специфический аспект, разделяемый обоими, — это способ связи индивидуальной, в частности аффективной, фигуры с делом производства и воспроизводства социальной структуры.

Теория габитуса остается «самым развитым современным теоретическом представлением о связи между индивидами и социальной структурой»; и новый материализм, проникающий в социологию, никогда не сможет добиться того же уровня конкретности, какой достигается Бурдье. Когда Ортнер отмечает, что Бурдье «технически социолог, но важен и для антропологии», она вскрывает центр его теоретической схемы — петли обратной связи, протянутые между способами субъективации и эффектами социальной структуры, часто независящей от своей дискурсивной содержательности, будучи исключительно формальной, или: формообразующей. Наименее радикальный шаг — заставить некую форму работать на пользу справедливо сложенному социуму: повернуть меритократию в эгалитарное русло, перераспределить налоговые средства по потребностям или внедрить безусловный базовый доход в практику экономической политики. Бурдье же делает обратное: минуя содержание, обращается к форме. (Наследуя Зиммелю и Дюркгейму.)

То же справедливо и по отношению к Фуко, даже если он заражен метафизическим злом, вирусом неолиберализма, эт сетера. Нельзя более точно сказать о субъекте, чем сказать о нем как о продукте диспозиций власти. И совсем необязательно при этом понимать власть как нечто принципиально вредное; задача критики точно не состоит в том, чтобы занять претенциозную дистанцию.

В конце концов, важность, какую я вкладываю в Фуко и Бурдье, сводится к тому, что они предоставляют вразумительный инструментарий для сбора и операционализации эмпирического материала таким образом, какой не редуцируется ни к метафизическим предрассудкам, ни к пустой игре понятий.

Скончалась Елена Германовна Трубина, некогда преподававшая мне социальную антропологию. Светлая память.

Мо(ну)ментальное иску—сство х САМИЗДАТ

Ребята пригласили отдать мысль в новый выпуск журнала. Забрали. (Осторожно, артефакты сжатия.)

Некоторые работы можно найти у Маклецкого @cluster_ekb с 8 по 22 августа.

1. Фишер М. Капиталистический реализм (2009)

2. Bourdieu P. et al. The Weight of the World (1993)

Zeitgeist. Наушники и вокманы/айподы сменили геттобластеры. Впредь всякий раз, когда будете сетовать на громкую музыку соседей, — помните: они пользуются ресурсами временной автономной зоны.