Суверенное время

Игорь Кобылин в книге «История в чрезвычайном положении» со ссылкой на Джона Покока пишет, что английская правовая мысль существенно ограничивала свободу действий монарха. «Юридически грамотный» правитель должен был познать, с одной стороны, универсальные максимы разума, а, с другой стороны, мудрость обычая. Благое правление, соответственно, связывалось с умением государя находиться в этих рамках. Однако, как пишет Кобылин, случаются моменты вторжения исторического, позволяющие проявиться сущности суверенной власти. Когда это происходит, суверен не ограничен традицией или универсальными законами, но волен сам принимать решение.

На первом курсе магистратуры, когда я думал о выборе темы для диссертации, я был заинтересован в философии истории, благодаря курсу Константина Ерусалимского. У меня была идея написать работу о понимании суверенитета как способности управления и изменения исторического времени. Писал я в итоге о другом, но книга Кобылина напомнила об этих рассуждениях.

Ханна Арендт критиковала суверенитет в интерпретации Карла Шмитта как принцип свободы и политической независимости. Она с сожалением писала, что «идеалом свободы престала быть виртуозность [...], а стал суверенитет, идеал свободной воли, независимой от других и в конечном счете берущей над ними верх».

В философии действия Арендт можно обнаружить проблему темпоральности. Это делает Алан Кинан, когда описывает то, как действие, согласно Арендт, разрывает временной континуум. Противоположностью непредсказуемому политическому действию является суверенная воля. Она желает господства над другими и контроля над последствиями своих действий. Контролировать последствия — значит управлять временем, осуществлять над ним контроль. Но изменять можно не только будущее, но и прошлое. Мы конструируем себя как субъекты и политические акторы, исходя из прошлого. Следовательно, политической властью обладает тот, кто изменяет время.

Исторический пример, отражающий эту идею, Кобылин приводит со ссылкой на исследования историка Андрея Юрганова и философа Бенджамина Нойса в отношении сталинского периода СССР. В первые пятилетки Сталин становится распорядителем времени, самолично решая, «когда необходимо ускориться („пятилетка в четыре года“), а когда притормозить („головокружение от успехов“)».

Можно сказать, что при подчинении времени суверенитету, мы начинаем жить в суверенном времени, контролируемом единственной неделимой властью. Какую политическую проблему ставит противостояние между двумя разными типами хронополитики, предложенными Арендт и Шмиттом? Может ли виртуозность действия противостоять суверенитету, или же единственной противоположной по своей моще силе может быть другой суверенитет? В таком случае необходимо не суверенное время, но время суверенитетов, которое позволит реализовать установку Вальтера Беньямина: «нет ни одного мгновения, которое не обладало бы своим революционным шансом, надо только понять его специфический шанс, как шанс совершенно нового решения, предписанного совершенно новым заданием».