Больно надо?

А теперь про моральную доктрину "двойного эффекта", которую иногда относят к паллиативной помощи. Формулировку доктрины приписывают Фоме Аквинскому, и, вот, в чем ее суть — допустимо совершать действия, нацеленные на благо, но имеющие ненамеренные и потенциально возможные (предвидимые) негативные последствия. При этом, недопустимо, если негативный, вторичный эффект является намеренным и безусловно следующим за действием. То есть недопустимо благой целью оправдывать любые средства.

Аквинский считал, например, допустимым при самообороне убить нападавшего, но только если убийство не было намеренным последствием. У действия два эффекта — спасение себя и убийство нападавшего; один эффект благой и намеренный; второй эффект дурной и ненамеренный, хотя и вероятный в какой-то степени.

Более структурно принципы формализуются, например, теологом Джозефом Манганом

Человек вправе совершить действие, которое, как он предвидит, будет иметь как благие, так и дурные последствия, при одновременном соблюдении четырех условий:
1. действие само по себе, по своему объекту, должно быть благим или, по крайней мере, нейтральным;
2. намерением должно быть достижение благого, а не дурного последствия;
3. благое последствие не должно достигаться посредством дурного последствия;
4. должны существовать достаточно веские и соразмерные основания для допущения дурного последствия

Важно обратить внимание на последний пункт, из которого следует: если есть возможность, нужно целиком избегать ситуаций, в которых появляется вероятность негативного эффекта; важна пропорциональность действий, недостаточно просто принять как допустимое вероятные (предвидимые) ненамеренные негативные побочные эффекты.

Как это относится к паллиативной помощи?
Предполагается, что эта доктрина разграничивает ситуации эвтаназии и облегчения боли, потенциально приближающей смерть, в отношении умирающего пациента с неизлечимым заболеванием. Недопустимо, соответственно, облегчать страдания человека, намеренно приближая его смерть, применяя опиоидные обезболивающие; но допустимо, предвидя потенциальные осложнения (угнетение дыхания) и смерть, предоставлять человеку дозу, необходимую только для облегчения боли.

Однако! Стоит сказать, что вообще, судя по всему, эта дилемма, скорее, отчасти надуманная. Не существует убедительных доказательств, что корректно титруемые (аккуратное изменение дозы) опиоидные анальгетики, при внимательном наблюдении врача, склонны сокращать продолжительность жизни (за исключением, видимо, редких, особых случаев).

А, вот, недолеченный болевой синдром может вызывать стрессовые реакции, способствуя ухудшению течения заболевания (помимо очевидной этической проблематичности подобной ситуации). Вообще, страх ускорить наступление смерти (вызвать зависимость, угнетение дыхания, другие побочные эффекты и т.п.) иногда приводит к тому, что пациента недостаточно обезболивают. Вокруг определенного типа анальгетиков до сих пор существует ряд предубеждений, из-за которых врачи, родственники или сами пациенты могут отказываться от адекватного обезболивания.

Далее кадры про доктрину "двойного эффекта" в замечательном сериале "The Pitt" (в связи с чем об этом и пишу)

🤩 Друзья, на связи Приемник!

Лето еще не совсем подходит к концу, но уже самое время озаботиться академическими планами на осень

🤩 В рамках конференции «Знание — сила? От Великого восстановления наук к Археологии знания» 20—21 ноября пройдет круглый стол по теме «Логики заботы о здоровье в условиях датафикации».
Проект является коллективной инициативой, идейно продолжающей серию открытых семинаров о цифровом здоровье.

Цифровые медицинские сервисы, приложения для здоровья, носимые устройства и практики self-tracking представляют собой современные режимы задействования здоровья. Возможность увидеть и понять себя в цифрах и алгоритмах ставит важный вопрос об изменении онтологического статуса человеческого тела, здоровья и болезни. Вопросы онтологии в медицине получили развернутый ответ со стороны голландской исследовательницы науки и технологий А. Мол. Ее подход эмпирической философии сместил внимание исследователей с эпистемологии на праксеологию здоровья и болезни. Следуя ее концепции «логики заботы», мы предлагаем изучить практическое взаимодействие пациентов, врачей, родственников, разработчиков и технологий. Какие формы заботы поддерживают цифровые сервисы, а каким, напротив, препятствуют? Как сочетаются стандартизированные алгоритмы и уникальный опыт болезни, боли и лечения? Кто является заботящимся субъектом? И что происходит с медицинским знанием, когда забота о здоровье все больше оказывается распределена между людьми, институтами и цифровыми технологиями? Таким образом, целью круглого стола является концептуальная работа с подходом А. Мол для анализа современных материальных и дискурсивных практик производства знания о здоровье посредством цифровых сервисов.

  
Руководителями выступают:

◽️Анастасия Новкунская (ЕУСПб)
◽️Владислава Боброва (ЕУСПб)

В организации также принимают участие Полина Колозариди (ЕУСПб, ИТМО), Дарья Никитина (ЕУСПб), Дмитрий Никитин (независимый исследователь) и Илья Смирнов (ЕУСПб, Медси Диджитал).

Мы приглашаем к участию социальных исследователей, философов и антропологов, интересующихся социотехническими трансформациями здоровья, болезни, тела и соответствующих логик заботы.

🕙 Заявки на конференцию принимаются до 15 сентября. Для подачи на круглый стол заполните Яндекс-форму и прикрепите свою заявку в соответствии с шаблоном.

А еще такие дела предстоят для всех, интересующихся вопросами здоровья

Темпоральность хронической боли (2)

Помимо измотанности болью, может возникать страх измотать других ее выражением, подвергнуть их нескончаемому повторению. Как найти новые слова для постоянного того-же-самого, но всегда ощущающегося так явственно?

"Интересно, что почти во всех нарративных описаниях болевого опыта боль не теряет «новизны» для испытывающих ее больных, но легко приедается тем, кто слушает или читает их рассказы"

(Р. Шлейфер "Ужасающая фактуальность боли: семиотика и возможность репрезентации чувственного опыта")

Темпоральность связана с памятью. Память и позволяет темпоральности развернуться в череду событий. Хроническая боль — во многом, состояние беспамятства. В моменте боли внимание приковано к телу. Вне моментов боли память хуже различает границы событий. Депрессия, тревожные расстройства, часто сопровождающие хроническую боль, имеют эффект "затемнения памяти", ухудшения когнитивных процессов. Что я делал пару дней назад? Где я был, с кем виделся? Когда это было? Всё смешивается. Да и события прошлого "переписываются" в тусклом свете боли и депрессии (прошлое, впрочем, всегда открыто для переинтерпретации при изменении обстоятельств — в этом оно так же открыто, как и будущее).

Обозначенное выше — набросок, срез, один из аспектов множественности жизненного опыта и того, где язык натыкается на преграду. Дело не только в том, что в моменты сильной боли хочется зачастую не говорить, а стонать или молчать. Но и после ее отступления — не всегда есть язык ее убедительно передать (чтобы поняли и поверили, чтобы выслушали, чтобы не устали от бесконечных повторений), не всегда возможна темпоральная дистанция (чтобы оглядеться), не всегда есть силы (чтобы сформулировать). Но все же боль взывает к языку, ведь язык — это способ проживать её, облегчать, со-переживать, обнаруживать себя себе и другим, находить смысл. И мало, что так же невыносимо, как молчаливая бессмысленность нескончаемой боли.

Темпоральность хронической боли (1)

Стихотворение Эмили Дикинсон...

Pain — has an Element of Blank —
It cannot recollect
When it begun — or if there were
A time when it was not —

It has no Future — but itself —
Its Infinite contain
Its Past — enlightened to perceive
New Periods — of Pain.

...созвучно тому, как часто описывается опыт хронической боли, ее темпоральный (временной) аспект восприятия (далее опираюсь отчасти на Chronicling the chronic: narrating the meaninglessness of chronic pain). Острая, проходящая, боль завершается как событие — она легко вписывается в идею о боли как о функциональном, необходимом сигнале о проблеме со здоровьем, в этом ее смысл. Хроническая боль проживается иначе — она не завершается, порождая ощущение бессмысленности и бесцельности. Она непонятна, у нее нет отчетливой "физической" причины (что ставит еще и под сомнение ее "легитимность", ее "реальность"), непонятно, чему она "учит", какая истина в ней скрывается, придающая смысл страданиям.

У хронической боли своя, особая темпоральность. Она "сейчас" и она "всегда". С одной стороны, она приковывает человека к настоящему времени: не позволяя представить будущее, лишенное её, стирая воспоминания из прошлого без неё. С другой стороны, и настоящее время ей поглощается. Сколько уже прошло минут или часов? Жизнь ускользает сквозь пальцы. Жизнь где-то там, далеко (как на трогательной картине тут).

"Жизненный мир — это мир, в котором, по Щюцу, наше личное восприятие времени, «внутреннее время», синхронизируется с внешним, организованным социально, общим временем. Для Брайана из-за всеобъемлющей боли внутреннее и внешнее время рассинхронизировались: «…приходишь домой и не знаешь, день сейчас или ночь. Даже если часы под руками». Время искажается у хронического больного. Он теряет «чувство времени», перестает различать разные временные отрезки, прошлое и настоящее перемешиваются. Внутреннее время замедляется, а внешнее утекает быстро, утрачивается."

(В. Лехциер "Болезнь: опыт, нарратив, надежда")

Боль заслоняет страдающим телом взгляд вовне, тело становится слишком заметным, слишком реальным, слишком чувствительным, плотным, материальным, обычно мы его не видим, не замечаем, мы лишь им пользуемся. Боль запирает в теле, в себе, искажая восприятие времени "внешнего" мира, одновременно знакомого и чужого.

"Исследователей боли это может обескуражить, но для людей, страдающих хронической болью, противоречие между принадлежностью и отчуждением, между вселенной, известной всем, и кажущимся нереальным миром боли, о котором пишет Олстин, — это центральный феноменологический аспект опыта."

(Р. Боддис "Познавая боль")

Боль возвращается вновь и вновь, повторяется и повторяется, "словно кошмарная версия вечного возвращения Ницше" (учитывая его состояние здоровья, предположу, что боль вдохновляла образ вечного возвращения отчасти). Сама функция времени как того, что приносит изменения, разрушается. Хотя боль на время отступает, меняя промежутки между приступами, и может варьироваться по качеству и силе, все изменения не приводят ни к какому прогрессу, к обозримому завершению. То, что не может кончиться, бесконечно повторяясь, бесконечно изматывает.

Время важно для человека, мы помещает себя в его потоки, располагаем события хронологически, нам привычно рассказывать истории последовательно, связно. Мы придумываем этапы своей жизни, верим в них, следуем им, проходим через них, в рамках личной истории формируя представления о самих себе. Наше "я" нарративно. Отслеживая цельные периоды, завершенные действия и события, обладающие началом, серединой и концом, мы можем определить их, осмыслить, подвести итоги, задав смысл жизни или ее частей. Но для этого важна дистанция, т.е. быть за пределами события. Темпоральность хронической боли сопротивляются подобному повествованию, сопротивляется осмыслению, языку, становясь невысказываемым грузом. Всегда внутри события.

⌛ Анонсируем финальный семинар в цикле, посвященном датафикации здоровья.

3 июня в 18:00–20:30 состоится третий и заключительный семинар цикла «Жизнь и то, что (не) превращается в данные: здоровье, тело и возможности понять себя в цифрах и алгоритмах».

Приглашенные дискутанты, сотрудники центра STS и Института междисциплинарных медицинских исследований подумают над тем, как цифры и алгоритмы меняют наше представление о самих себе, своем теле и здоровье на трех уровнях:

▪️уровне человека — повседневных практик заботы о здоровье;
▪️уровне пользователя медицинских цифровых сервисов;
▪️уровне пациента, который перестает быть пассивным получателем медицинских услуг и становится активным участником процессов производства знаний и заботы о себе.

В рамках третьей встречи будут затронуты следующие вопросы:

1⃣ Как цифровые сервисы и практики self-tracking меняют повседневную заботу о здоровье, отношения человека с собственным телом и восприятие себя через данные и метрики?
2⃣ В какой степени пользователь медицинских цифровых сервисов становится со-дизайнером технологии и что сегодня понимается под персонализацией медицинских приложений?
3⃣ Как пациенты и пациентские сообщества используют цифровые данные для утверждения собственной экспертизы и участия в производстве медицинских знаний?

В дискуссии примут участие:

▪️Оксана Синявская, к. э. н., заместитель директора Института социальной политики, заведующая Центром комплексных исследований социальной политики НИУ ВШЭ
▪️Наталья Огнева, Staff Data Scientist, Flo Health
▪️Альфия Ишметова, медицинский координатор, АНО поддержки пациентов «Медконсьерж»

Мероприятие состоится в очном формате в Гагаринском зале Европейского университета. Для участия зарегистрируйтесь на Timepad.

При ии-создании изображения использовались материалы с сайта Magnific.

А еще 3 июня заключительный семинар будет! Заглядывайте, если что! Можно будет поделиться своим цифрово-(не)здоровым опытом в качестве человека, пользователя или пациента.

Думаю перейти к более расслабленному формату, с заметками/цитатами/ссылками и пр., а то с более или менее полноценно оформленными текстами в несколько постов трудно бывает. Вообще, изначально я так и хотел, но потом взял верх идеалистичный страх делиться чем-то не до конца готовым и отрефлексированным.

И в связи с этим хочу привести цитату о книге Джоанны Бурк "The Story of Pain: From Prayer to Painkillers" из обзорной статьи об исторических исследованиях боли. Речь в отрывке далее идет об определенном эмоциональном нормативном режиме (самоконтроля), приводящем к тому, что люди предпочитают скрывать свою боль, нежели испытывать унижение в виде обвинений в эмоциональной распущенности.

Важно, что рассказы о боли (pain narratives) провоцируют и своего рода миметическое заражение, вовлекая в орбиту страдания слушателей. Отсюда, как пишет Бурк, столь часто повторяемое требование сдержанности. Слишком распространяться о своих недомоганиях неприлично — «нытиков никто не любит» и «не стоит волновать окружающих». Это требование оказалось столь прочно усвоено, что и в 1990-е гг. две трети пациентов, страдающих раковыми заболеваниями, пытались скрывать свою боль, чтобы не огорчать близких. Однако, как подчеркивает исследовательница, эта валоризация самоконтроля оказывается не такой уж невинной. Она стигматизирует тех, кто не в состоянии сопротивляться, — кто «плачет, как ребенок», «скулит, как побитая собака», «воет, как животное». Набор самих метафор говорит здесь о многом. Физические мучения постоянно сопровождаются страхом «потерять достоинство» и чувством унижения в случае этой «потери». Тем более, что свидетели — от медицинского персонала до членов семьи — часто подтверждают опасения больных, раздраженно реагируя на открытое выражение слабости. «Люди-в-боли воспринимают себя в качестве изгнанников <…>, в качестве тех, кто, утратив контроль над своими телами, корчится, прыгает, трясется и катается по земле, словно “низшие существа”» (с. 41).

Сфера психического вообще часто рассматривается в повседневности как подлежащая менеджменту, чему, предположу, способствует почти повсеместная психологизация человеческих отношений, вдохновленная поп-психологией.

Другая причина, на мой взгляд — это распространенность эмоционального труда, связанного, конечно, прежде всего, с сектором услуг. В более обширной рамке это часто связывают с неолиберальной логикой построения современного субъекта, вынужденного быть проектом самого себя, т.е. заниматься созданием себя как бренда, как экономически эффективного, оптимизированного агента (в т.ч. эмоционально). У Бьен-Чхоль Хана об этом много написано, о продуктивной сцепке психологии и неолиберализма.

Впрочем, чем дальше, тем больше мне кажется, что "неолиберализм" теряет свою ценность как объяснительная модель, но это уже отдельный разговор. Кроме того, в случае России, я думаю, многое идет из советского наследия, из идеи "работы над собой", например, преодоления телесно-эмоциональных позывов и табуированности открытого обсуждения телесности.

Очень люблю подобные схемы, многое объясняют! А еще похожи на формат для мемов.

Источник: "Управление болью. Биопсихосоциальный подход", книга 2016 года, написанная двумя докторами медицинских наук Сеченовки, т.е. абсолютно серьезная по содержанию, отчего меня схема радует еще больше.

«Жизнь и то, что (не) превращается в данные: здоровье, тело и возможности понять себя в цифрах и алгоритмах»

🩻 Продолжаем серию семинаров о датафикации здоровья. 

Тема второй встречи — «Институты и интерфейсы: как создаются и используются данные о здоровье?»

Вместе с приглашёнными исследователями и медицинскими специалистами попробуем разобраться, как формируется представление о здоровье на основе медицинской статистики, как устроены сбор, хранение, использование медицинских данных разными группами акторов и как эти данные становятся доступными для врачей и пациентов.

Мероприятие организовано сотрудниками ИММИ, центра STS, студентами и выпускниками ЕУСПб. В дискуссии примут участие:

▪️Ксения Бабихина (аналитик “Если быть точным”)
▪️Сергей Иевков (главный врач "Благотворительной больницы")
▪️Юрий Рыков (исследователь Health Data Science)


📅 24 апреля в 18:30
📍 Гагаринская, 6/1, Гагаринский зал ЕУСПб

📎 Подробности и регистрация.

Продолжаем наши семинары! На первой встрече была очень интересная и содержательная дискуссия (так бы слушал и слушал обсуждение еще несколько часов), так что, если можете, приходите!
Ну и снова доволен своим коллажем в качестве обложки мероприятия...

Сюжеты о советской боли: психопрофилактический метод обезболивания родов (3)

Нехватка обезболивающих и стремление привлечь женщин рожать создали основу для активного поиска нефармацевтических методов обезболивания. Из экспериментов с внушением и гипнозом вырос метод «психопрофилактики», связанный, прежде всего, с именем его главного теоретика И. З. Вельвовского, который, чувствуя требования времени, опирался, во многом, на теории Павлова — почему я и решил остановиться на Павловской сессии. Согласно Вельвовскому, боль изначально не присуща родам в ситуации отсутствия физиологических осложнений. Возникает же боль из-за интенсивных эмоций роженицы (особенно страха), провоцируемых народными суевериями, необразованностью, некультурностью. У болезненности родов даже имелось историко-материалистическое объяснение!

Мужчины, считал Вельвовский, крепостные, вожди, рабовладельцы, священники, на протяжении многих веков приучали женщин верить в болезненность родов, мистифицируя процесс (через приметы, верования, литературу и т.д.), связывая его с религиозными убеждениями, первородным грехом. Через болезненность родов они пытались легитимировать половые различия, обосновать греховность женщин, их нечистоту, их низшее положение в социальной иерархии.

В итоге, подобное научение, вербальные стимулы привели к изменениям в коре головного мозга, ставшего считывать ощущения тела во время родов как болезненные (а в теории, опирающейся на Ламарка, приобретенные в ходе жизни изменения тоже наследуются). Подобно собаке Павлова, реагировавшей на физический стимул, роженицы реагировали на схватки так, будто это больно — только стимул был вербальным. Если убеждать роженицу в неизбежности боли, слова будут вызывать страх, провоцируя изменения в мозгу, и женщина будет испытывать боль.

Следовательно, метод предполагал обезболивание через избавление от предрассудков и страха: врач должен был понять природу страхов роженицы, провести разъяснительные беседы, рассказать о физиологических изменениях; медицинские сотрудники должны были очищать свою речь от всего, что могло напугать роженицу. Применялись и телесные практики, вроде массажа и контроля дыхания.

Все эти практики были нацелены на дисциплинирование женщины во время родов, чтобы она была в сознании (сознательной), собрана, не поддавалась эмоциям и вульгарности (т.е. была культурной и цивилизованной), не кричала. Психопрофилактика, выстраивающая определенные отношения с болью, становилась одновременно проверкой на культурность и способом окультуривания. «Культурность» — это вообще одно из важных понятий субъективации сталинской (но не только) эпохи, часть работы над собой, формирования Нового Человека. Образ поведения женщины при родах должен был соответствовать образу поведения советского человека в целом.

Метод был официально принят Министерством здравоохранения СССР в 1951 году, но быстро затух после смерти Сталина в советской России. Однако у вариаций метода, опирающихся не только (или не столько) на советские разработки, есть другая, более успешная судьба. В Чехословакии метод проживал взлеты, падения и снова взлеты, видоизменяясь. В не-советском мире метод стал известен по преимуществу как метод Ламаза, француза, посетившего СССР, посмотревшего на советский опыт и переделавшего его с опорой на отклики женщин. Некоторые аспекты метода до сих пор используются, но не столько для обезболивания, сколько для подготовки к родам.

И это лишь один из сюжетов о советском подходе к боли. В 50-60-ые развивается анестезиология. Выходит немало книг о боли: труд физиолога Г. Н. Кассиля с ярким названием «Победа над болью» или книга С. М. Дионесова «Боль». В это время пытаются вернуться в повседневность бойцы, травмированные, раненые, страдающие. С их болью (телесно-душевной) тоже нужно было что-то делать, лечить, осмыслять, вытеснять или всё сразу. Возможно, ярче очерчиваются гендерные различия в боли: раненое мужское тело, рожающее женское. Словом, тема обширная и недоисследованная, как на уровне идеологического дискурса, так и на уровне медицинского дискурса, популярной культуры, повседневности.

Сюжеты о советской боли: биолого-идеологические предпосылки (2)

В сталинский период медицина должна была опираться на материализм исследований Павлова; естественные науки же оказались во власти Лысенковской «мичуринской генетики», предпочитавшей Ламарка Дарвину. В 1950-1951 гг. состоялась важная для клинической медицины Павловская сессия, в ходе которой С.И.Вавилов, ссылаясь на Сталина, подчеркивал примат материального над идеальным, а также призывал поместить идеи Павлова в основание медицинского знания. В свою очередь К. М. Быков и А. Г. Иванов-Смоленский очертили три принципа новой павловской линии:

1. В функционировании всего организма центральную роль играет кора головного мозга, определяющая и состояние внутренних органов — а значит на внутренние органы можно влиять посредством условных рефлексов, т.е. посредством научения. Эта идея была противопоставлена «западной» модели, в рамках которой внутренние органы управляются вегетативной нервной системой автоматически. У последователей павловской линии эти идеи вылились в интерпретацию, что любое лечение нужно начинать с мозга.

2. Все изменения в организме связаны с внешними стимулами. Тут отчетливо видна связь с идеями Лысенко, в частности, что строение клетки целиком определяется внешней средой. Быков и Иванов-Смоленский отрицали существование субъективного ядра личности — значит, контролируя среду, можно трансформировать личность целиком. Постепенно условные рефлексы, закрепившись в поведении человека с помощью правильных стимулов, могут перейти в безусловные, инстинктивные, а потом и передаться по наследству (в логике теории Ламарка).

3. Язык является частью системы косвенной стимуляции — наряду с прямой сенсорной стимуляцией, язык способен формировать условные рефлексы, обуславливать человека, например, через пропаганду, убеждение, гипноз.

Если всё это сводить в единую картину — человека (и его физиологическое состояние, получается) целиком можно сформировать (или переформировать) посредством внешних стимулов (как достаточно податливый пластилин), в том числе посредством воздействия на мозг речью. У всего этого есть примечательные теоретические последствия и для вопросов боли, разумеется. Начиная с 30-ых годов, советская власть особенно заинтересовалась женским телом и ее болью.

Как это часто бывает, если государство интересуется женским телом, то обычно это связано с репродуктивными функциями. А, учитывая, что речь про первую половину XX века, то это еще и время расцвета биополитики, увлеченной менеджментом, учетом, контролем воспроизведения населения. В сталинские годы обеспечение стабильной производительности труда рабочих стало центральной задачей системы здравоохранения — идеологическая связка личного здоровья, производительности, продуктивности (репродуктивности!) и государственных интересов стала еще теснее.

В общем, думаю, становится понятно, почему вопрос боли при родах вышел, во многом, на первый план советской медицины 30-ых и далее (в послевоенные времена), имея по преимуществу прагматический характер: стимулировать рождаемость, в том числе через обещания обезболивания процесса, и тем самым сделать вклад в военно-индустриальное развитие страны.

Сюжеты о советской боли: вступительные слова (1)

До сих пор, обращаясь к теме боли в исторической перспективе, мы затрагивали, прежде всего, зарубежные исследования, основанные на зарубежном материале — не только, конечно, англоязычных стран или стран Западной Европы, но по преимуществу. За последние пару десятков лет вышло немало на эту тему книг, относящихся к направлению «истории эмоций»: «The History of Pain» (R. Rey, 1993), «Pain: A Cultural History» (J. Moscoso, 2012), «Pain and Emotion in Modern History» (R. Boddice (ed.), 2014), «The Story of Pain: From Prayer to Painkillers» (J. Bourke, 2014), «Pain: A Political History» (K. Wailoo, 2014), «Knowing Pain: A History of Sensation, Emotion, and Experience» (R. Boddice, 2023) — и это неполный список.

История эмоций популярней, скорее, в западной историографии, но встречается, конечно, и в отечественной. Ярким примером будет сборник статей «Российская империя чувств», в котором, кстати, не только про времена империи есть статьи. Ожидаемо, в рамках и так не слишком масштабного направления, не хватает не то, что бы фундаментальных, но и фрагментарных исследований боли. Но это не значит, что о боли в российской истории нет ничего.

Не столь давнее прошлое, советские времена, в целом, потенциально являются золотой жилой для исследования дискурса о боли и его трансформаций вместе с трансформациями режима, условий жизни, повседневности, идеологем, медицинского знания. Тем более, многое в советском проекте, показательно модернистском в своем изначальном запале, было завязано на трансформации субъекта, на создании Нового Человека, способного преодолеть физиологические ограничения собственного тела, способного покорить не только самые суровые территории планеты, но и вырваться к звездам, способного построить утопию, сделать невозможное.

Есть ли боль в коммунистическом будущем? В конце концов, боль часто обнаруживает уязвимое и хрупкое человеческое тело, отчетливо демонстрирует границы возможного, собственную конечность — не разобравшись с ней, как кажется, невозможно выстроить полноценную утопию. Или возможно? Как пишет исследовательница Триша Старкс про 1920-ые: «Один человек, сделавший правильный выбор — почистить зубы, вымыть руки или заняться спортом в выходные, — стал не просто более здоровым человеком, но и воплощением будущего успеха советского эксперимента». Связь личного здоровья, благополучия, счастья с политическим, в целом, характерна (с разной степенью интенсивности) и для зрелого советского государства. Значит ли это, что боль мешает политической утопии? Или же, перефразируя Анну Соколову, писавшую про адаптацию смерти советской идеологией: если не удается победить боль, то «новому человеку — новая боль»?

Хотя в идеологической картине редко бывает всё так однозначно и просто: вероятно, есть разная боль (может быть, и благая тоже есть, от трудовых мозолей), есть разные тела (мужские и женские) с разными отношениями с болью, и есть такая боль, о которой стоит говорить, а есть такая боль, которую стоит скрывать, подавлять, терпеть, умалчивать. Усложняется всё еще и разной степенью зависимости, переплетения медицинского знания с идеологическими конструкциями в разные периоды существования Советского Союза, о чем нужно будет обмолвиться далее.

Всем привет! На связи Приемник.

Наступила долгожданная весна, а это значит — пора загрузить свое расписание новыми академическими событиями. Рады объявить, что в марте начинаем серию семинаров о датафикации здоровья.

«Жизнь и то, что (не) превращается в данные: здоровье, тело и возможности понять себя в цифрах и алгоритмах»

📲 Тема первой встречи — «Данные для пациентов или пациенты для данных: как создаются медицинские цифровые сервисы».

Вместе с исследователями и представителями индустрии обсудим, каким образом цифровизация влияет на работу медицинских специалистов, как врачи и пациенты относятся к изменениям, на основе чего собираются данные и может ли пациент отказаться ими делиться.

Мероприятие организовано исследователями ИММИ, центра STS, студентами и выпускниками ЕУСПб. В дискуссии примут участие приглашенные спикеры: Кирилл Гуржий (МЕДСИ), Евгений Паперный (Сбербанк) и Юрий Рыков (ИТМО, Health Data Science).

▪️18 марта в 18:30
▪️Гагаринская, 6/1, Гагаринский зал ЕУСПб

🔔 Подробности и регистрация

Иллюстрация сгенерирована с помощью нейросети с использованием исходных изображений Pexels, Freepik.