Сюжеты о советской боли: вступительные слова (1)

До сих пор, обращаясь к теме боли в исторической перспективе, мы затрагивали, прежде всего, зарубежные исследования, основанные на зарубежном материале — не только, конечно, англоязычных стран или стран Западной Европы, но по преимуществу. За последние пару десятков лет вышло немало на эту тему книг, относящихся к направлению «истории эмоций»: «The History of Pain» (R. Rey, 1993), «Pain: A Cultural History» (J. Moscoso, 2012), «Pain and Emotion in Modern History» (R. Boddice (ed.), 2014), «The Story of Pain: From Prayer to Painkillers» (J. Bourke, 2014), «Pain: A Political History» (K. Wailoo, 2014), «Knowing Pain: A History of Sensation, Emotion, and Experience» (R. Boddice, 2023) — и это неполный список.

История эмоций популярней, скорее, в западной историографии, но встречается, конечно, и в отечественной. Ярким примером будет сборник статей «Российская империя чувств», в котором, кстати, не только про времена империи есть статьи. Ожидаемо, в рамках и так не слишком масштабного направления, не хватает не то, что бы фундаментальных, но и фрагментарных исследований боли. Но это не значит, что о боли в российской истории нет ничего.

Не столь давнее прошлое, советские времена, в целом, потенциально являются золотой жилой для исследования дискурса о боли и его трансформаций вместе с трансформациями режима, условий жизни, повседневности, идеологем, медицинского знания. Тем более, многое в советском проекте, показательно модернистском в своем изначальном запале, было завязано на трансформации субъекта, на создании Нового Человека, способного преодолеть физиологические ограничения собственного тела, способного покорить не только самые суровые территории планеты, но и вырваться к звездам, способного построить утопию, сделать невозможное.

Есть ли боль в коммунистическом будущем? В конце концов, боль часто обнаруживает уязвимое и хрупкое человеческое тело, отчетливо демонстрирует границы возможного, собственную конечность — не разобравшись с ней, как кажется, невозможно выстроить полноценную утопию. Или возможно? Как пишет исследовательница Триша Старкс про 1920-ые: «Один человек, сделавший правильный выбор — почистить зубы, вымыть руки или заняться спортом в выходные, — стал не просто более здоровым человеком, но и воплощением будущего успеха советского эксперимента». Связь личного здоровья, благополучия, счастья с политическим, в целом, характерна (с разной степенью интенсивности) и для зрелого советского государства. Значит ли это, что боль мешает политической утопии? Или же, перефразируя Анну Соколову, писавшую про адаптацию смерти советской идеологией: если не удается победить боль, то «новому человеку — новая боль»?

Хотя в идеологической картине редко бывает всё так однозначно и просто: вероятно, есть разная боль (может быть, и благая тоже есть, от трудовых мозолей), есть разные тела (мужские и женские) с разными отношениями с болью, и есть такая боль, о которой стоит говорить, а есть такая боль, которую стоит скрывать, подавлять, терпеть, умалчивать. Усложняется всё еще и разной степенью зависимости, переплетения медицинского знания с идеологическими конструкциями в разные периоды существования Советского Союза, о чем нужно будет обмолвиться далее.