Сюжеты о советской боли: биолого-идеологические предпосылки (2)

В сталинский период медицина должна была опираться на материализм исследований Павлова; естественные науки же оказались во власти Лысенковской «мичуринской генетики», предпочитавшей Ламарка Дарвину. В 1950-1951 гг. состоялась важная для клинической медицины Павловская сессия, в ходе которой С.И.Вавилов, ссылаясь на Сталина, подчеркивал примат материального над идеальным, а также призывал поместить идеи Павлова в основание медицинского знания. В свою очередь К. М. Быков и А. Г. Иванов-Смоленский очертили три принципа новой павловской линии:

1. В функционировании всего организма центральную роль играет кора головного мозга, определяющая и состояние внутренних органов — а значит на внутренние органы можно влиять посредством условных рефлексов, т.е. посредством научения. Эта идея была противопоставлена «западной» модели, в рамках которой внутренние органы управляются вегетативной нервной системой автоматически. У последователей павловской линии эти идеи вылились в интерпретацию, что любое лечение нужно начинать с мозга.

2. Все изменения в организме связаны с внешними стимулами. Тут отчетливо видна связь с идеями Лысенко, в частности, что строение клетки целиком определяется внешней средой. Быков и Иванов-Смоленский отрицали существование субъективного ядра личности — значит, контролируя среду, можно трансформировать личность целиком. Постепенно условные рефлексы, закрепившись в поведении человека с помощью правильных стимулов, могут перейти в безусловные, инстинктивные, а потом и передаться по наследству (в логике теории Ламарка).

3. Язык является частью системы косвенной стимуляции — наряду с прямой сенсорной стимуляцией, язык способен формировать условные рефлексы, обуславливать человека, например, через пропаганду, убеждение, гипноз.

Если всё это сводить в единую картину — человека (и его физиологическое состояние, получается) целиком можно сформировать (или переформировать) посредством внешних стимулов (как достаточно податливый пластилин), в том числе посредством воздействия на мозг речью. У всего этого есть примечательные теоретические последствия и для вопросов боли, разумеется. Начиная с 30-ых годов, советская власть особенно заинтересовалась женским телом и ее болью.

Как это часто бывает, если государство интересуется женским телом, то обычно это связано с репродуктивными функциями. А, учитывая, что речь про первую половину XX века, то это еще и время расцвета биополитики, увлеченной менеджментом, учетом, контролем воспроизведения населения. В сталинские годы обеспечение стабильной производительности труда рабочих стало центральной задачей системы здравоохранения — идеологическая связка личного здоровья, производительности, продуктивности (репродуктивности!) и государственных интересов стала еще теснее.

В общем, думаю, становится понятно, почему вопрос боли при родах вышел, во многом, на первый план советской медицины 30-ых и далее (в послевоенные времена), имея по преимуществу прагматический характер: стимулировать рождаемость, в том числе через обещания обезболивания процесса, и тем самым сделать вклад в военно-индустриальное развитие страны.