Витгенштейн за слюры? (1
)Недавно Константин Морозов написал
пост по мотивами ролика
Ржавого Холодца (видео было скрыто с тех пор, поэтому ссылка просто на канал).
Константин разбирает отдельный эпизод, касающийся допустимости использования слюров. Его позиция состоит в том, что при обосновании абсолютного морального запрета на использование слюра нам лучше опираться не на Джона Остина, как это делает Холодец, а на Витгенштейна. Поскольку, с точки зрения Витгенштейна значения слов
«не существуют где-то вне языковых игр в платоновском мире идей»,
а вплетены в языковую игру, действующую по интерсубъективным правилам, то их
«нельзя изменить волевым усилием отдельных людей, в этой игре участвующих».
А значит и сказать, что «
я не это имел в виду» или «
я не знал, что это слово нечто подобное обозначает» не получится, потому что вступая в языковую игру вы
«интернализируете и поддерживаете правила, по которым эта языковая игра функционирует».
А раз использование слюров возникло в ксенофобной риторике, то значит, используя слюры, вы в любом случае, вне зависимости от того, что вкладывали в эти слова, поддерживаете и продвигаете риторику такого типа.
Эта аргументация Константина показалась мне ошибочной как в реконструкции взглядов Витгенштейна, так и в своём моральном содержании.
Во-первых, стоит сказать, что картина отношений между индивидами и правилами, которую рисует Константин, не является витгенштейнианской. Константин пишет так, как будто
(оборот «как будто» важен в двух аспектах: 1. как будто это возможно в действительности; я не считаю такую картину адекватной социальной реальности, и 2. как будто Константин так считает; я не знаю, считает ли он так на самом деле, это моя реконструкция его взглядов) существуют две отдельные и независимые друг от друга сущности: люди с их психологическими установками, намерениями и т.д. и правила, определяемые социальной машинерией. Как будто мы можем понять, какие правила существуют, в отрыве от того, что хотят и делают люди. И эти отдельные от людей правила, в какой-то момент могут быть ими усвоены— интернализированны.
Это возможная позиция, но она точно не витгенштейнианская. С т.з. Витгенштейна, устройство правил зависит от того, как люди себя ведут, а объяснение поведения людей всегда будет выражено правилосообразным образом. Поэтому бессмысленно говорить о двух отдельных классах: правилах и индивидах с действиями. В этом контексте со словом интернализация, можно проделать интересный анализ, как любит замечать
Виктор Каплун: «я могу представить, как можно интернализировать бутерброд за завтраком, но как можно интернализировать правило?».
Во-вторых, и здесь мы уже переходим на территорию слюров. Из-за того, что Константин оперирует этим анти-витгенштейнианским представлением о соотношении правил и индивидов, вся его аргументация строится на том, что у слюра есть какое-то постоянное — если не вневременное, то отдельное от практики использования — принуждающее значение. Потому что, если это не так, и значение это употребление, как говорит нам Витгенштейн, то у нас всегда есть возможность сказать, что в рамках этой языковой игры это конкретное слово не было слюром (то есть оскорблением), а было, например, шуткой или субверсивной практикой нацеленной на разрушение гегемонии существующего порядка. Если у нас такой возможности нет, а аргумент Константина именно на этом и настаивает, то значит, у слюра есть какое-то отдельное значение, не связанное с практикой его использования в рамках конкретной языковой игры.
Константин пытается обойти это возражение, утверждая, что есть отдельная языковая игра использования слюров. Но тогда это опять удаляет нас от Витгенштейна, потому что значение слов определяется языковой игрой, а не языковая игра определяется значением слов. (последнее вообще было бы бессмысленным с т.з. Витгенштейна по тем причинам, которые Константин сам описал). Другими словами, слюры существуют внутри определённых языковых игр, а не сами образуют отдельную языковую игру.
Единственный способ, которым, как мне кажется, Константин мог бы продолжать защищать свой аргумент, оставаясь в рамках широкопонимаемой витгенштейнианской перспективы, это обратиться к позиции Роберта Брэндома. Брэндом утверждает, что есть
the языковая игра—
giving and asking for reasons— то к чему все остальные языковые игры сводятся. А поэтому мы можем приписывать людям то, что они сами, возможно, не хотели иметь в виду. Сам Брэндом постоянно приводит пример «медной монеты». Если я говорю, что у меня в кармане медная монета, то автоматически принимаю на себя обязательство признавать, что она имеет определённую стоимость и обладает определёнными физическими и химическими свойствами. При этом, я сам могу всего этого не знать: если я торгую на рынке, то хорошо знаю цену этой монеты, но могу не знать её физико-химических свойств. Если же я химик, то могу не знать курс монеты, но прекрасно знать химические и физические свойства меди. Однако из того, что я чего-то не знаю, не следует, что меня нельзя за это «привлечь к ответственности». С точки зрения Брэндома, можно. Поэтому, если я торговец и говорю, что это медная монета, то, даже не зная её физико-химических свойств, всё равно беру на себя обязательство, что монета обладает определенными физическими и химическими харктеристиками.
То же самое и со слюрами. Я могу не знать, что слюры имеют такое-то употребление, или могу не иметь в виду этот конкретный аспект значения слюра, используя его, допустим, в описательном контексте. Но я в любом случае принимаю на себя обязательства, связанные с другими значениями или смысловыми аспектами этого слова.
Я не уверен, насколько эта позиция действительно является витгенштейнианской, но сейчас речь не об этом. Главная проблема здесь в том, что эта позиция морально проблематична. И эту проблематичность хорошо показывает Роберт Пиппин в своей критике Брэндома:
Наиболее интуитивно ясное проявление этого ограничения <...> встречается <...> в примере с «шиллингом королевы» (queen’s shilling). Брэндом напоминает о практике XVIII века, согласно которой простое принятие такого шиллинга считалось поступлением на службу в королевский флот. Изначально эта практика была предназначена для того, чтобы предоставить неграмотным людям, не способным подписать контракт, публичный способ выразить своё согласие. Однако ею широко пользовались вербовщики, которые фактически обманом заставляли подвыпивших посетителей таверн принять такой шиллинг. Согласно Брэндому, «те, кто принимал его, узнавали о значении своего поступка — о том обязательстве, которое они на себя взяли, а следовательно, и об изменении своего статуса — лишь после того, как приходили в себя от наступившего ступора».
Думаю, большинство из нас интуитивно сказали бы, что тот факт, что другие приписывали человеку такое обязательство, ещё не означает, что этот человек в нормативном смысле действительно был им связан, что данная практика неправомерно засчитывала определённое действие как принятие обязательства, что оно не может считаться подлинным принятием обязательства. Однако для Брэндома принять на себя обязательство значит просто совершить нечто такое, что делает уместным для других приписывать этому человеку обязательство, где «уместность» определяется существующей социальной практикой.
Pippin R. B. Robert Brandom's Hegel // Interanimations: Receiving Modern German Philosophy. Chicago ; London : The University of Chicago Press, 2015. Pp. 51–52.
Критика Пиппина показывает, что если мы возлагаем ответственность на людей по инференциалисткому принципу, то мы можем делать это несправедливо. То же самое касается и слюров. Если возлагать ответственность на человека лишь за сам факт использования слюра, не принимая во внимание контекст высказывания, намерения говорящего и другие релевантные обстоятельства, то мы можем прийти к несправедливому осуждению.
(
Продолжение)
