Scraps Of Madness | Cyrillic

Зейн быстро отвернулся, давая ей возможность выйти. Но перед тем как закрыть дверь, обернулся через плечо.

— Хотя... — он посмотрел на нее, в золотых глазах вспыхнул огонь. — Я бы не против видеть тебя такой почаще.

Кейра швырнула в него мочалку, но Зейн закрыл дверь прежде, чем она долетела, и услышал ее звонкий и свободный смех, без тени вчерашней обиды. Он прислонился лбом к косяку и закрыл глаза. Сердце все еще колотилось, в груди горело то самое чувство, которое он так долго подавлял.

— Я влип, да…? И походу по самые уши.

Кейра выбралась из воды, оставляя на деревянных досках пола мокрые следы. Схватив одежду, прикрылась ею, словно Зейн все еще стоял в проеме и не отводил взгляда. Внутри нарастала волна негодования, борющаяся с чувством превосходства. Хмыкнув, она обтерлась лежащей рядом тканью и принялась одеваться.

Через час все уже сидели за массивным деревянным столом на кухне. Дэрмот поставил перед ними глиняные миски с густой и наваристой, но простой по составу похлебкой. Киф лежал на скамье рядом с Кейрой, свесив лапу, и лениво ел кусок рыбы с отдельной тарелки. Хвост ритмично бил по дереву, отсчитывая секунды тишины.

— Тара укрепила не так давно периметр, — говорил Киф между укусами. — Да и барьеры крепкие, но церковь давит. Вроде как архиепископ лично следит за каждым приводом.

— Запамятовал его имя… Но он умен, — ответил Дэрмот, отрывая кусок хлеба от цельной горбушки. — Он понимает, что сила не всегда в магии, а иногда она в терпении. У него оно в достатке.

— Терпение для святых, — фыркнул Киф. — У нас его нет.

— Тогда вам придется быть продуманнее, — Дэрмот поднял свой единственный глаз на кота. — Хитрее, а не сильнее.

Зейн слушал вполуха, механически отправляя ложку за ложкой в рот, то и дело смотря на Кейру. Она вытирала волосы полотенцем, которое Дэрмот ей нашел среди не богатого ассортимента вещей в доме. Розовые от горячей воды щеки казались еще ярче на контрасте с жемчужной кожей и черными волосами. Зейн поймал ее взгляд и хитро улыбнулся, чуть приподняв бровь. Ведьма фыркнула, свернув полотенце в плотный ком, и кинула в него. Зейн поймал его на лету, даже не глядя, и усмехнулся шире.

— Промахнулась, — заметил он, крутя полотенце в руке.

— В следующий раз попаду. И кину чем-то потяжелее.

— У тебя есть что-то тяжелее полотенца? — Зейн оглядел стол. — Миска? Ложка?

— Твоя голова, — выпалила она, всматриваясь в глаза проклятого.

Дэрмот хмыкнул в бороду. Киф подавился рыбой.

— Вот это удар, — проговорил Зейн, прижимая руку к сердцу. — Прямо в самое уязвимое место. Моя голова — мой единственный ценный актив.

— Самый переоцененный, — парировала Кейра.

— Больно, совушка. Очень больно.

— Неженка.

Дэрмот наблюдал за ними своим единственным глазом без осуждения. Только тихое понимание человека, который видел многое и перестал удивляться тому, как порой две линии соединяются в одну даже в самые темные времена.

После завтрака и сборов Зейн стоял у двери, застегивая пряжки на поясе, проверяя, плотно ли сидит кинжал в ножнах. Кожа ремней была холодной, но постепенно согревалась, не резонируя с одеждой. Дэрмот подошел к нему, будто случайно оказавшись рядом, и положил руку на плечо.

— Смерть еще не поставила свою печать, парень, — прошептал старик ему на ухо, так тихо, что даже Киф не услышал бы, будь он в человеческом облике. — Застрял, как заноза в теле мира и как тень, которая не знает, куда ей деться.

Зейн замер, рука застыла на последней пряжке. Он медленно повернул голову, глядя на старика. В единственном глазе Дэрмота читалось странное понимание, которого он не мог объяснить самому себе, но поняв суть его слов, Зейн лишь несогласно помахал головой.

— Я чувствовал нож, — прошипел Зейн, едва шевеля губами. — Видел свою кровь вокруг. Тогда сходить с ума предпосылок у меня не было.

— Нож касается плоти, но не всегда души. Ритуал был прерван и нить не перерезали, а лишь истончили.

— Откуда ты знаешь? — Зейн почувствовал, как холод пробежал по спине вместе со странной и непонятно откуда взявшейся злобой. — Ты не мог видеть.

Зейн все же толкнул дверь без задней мысли, собираясь спросить, где пропадает его ведьма и почему не разбудила его.

Воздух внутри был влажным и горячим, обволакивал тело как одеяло. Деревянные стены комнаты почернели в некоторых местах от времени и влаги, а на полках вдоль стен стояли глиняные кувшины да связки трав свисали с балок под потолком. Посередине комнаты стояла деревянная кадка, доверху наполненная водой, которая слегка подрагивала от движений внутри. Кейра сидела в ней спиной к двери. Мутная от трав вода, полупрозрачная и зеленоватая, окружила девичье тело, обнимая и снимая усталость. Мокрые волосы прилипли к спине, тяжелые и темные, струйки воды стекали по позвоночнику, исчезая под поверхностью воды там, где начинались изгибы, скрытые от чужих глаз. Зейн замер на пороге, соединив увиденное в единую картину. Внутри что-то перевернулось, сдвинулось с места, как камень под ногой. Грудь сжалась, дыхание перехватило, воздух стал густым. Он видел лишь силуэт, размытые очертания сквозь воду и пар, но нутро отреагировало предательски и мгновенно. Жар разлился по венам, спускаясь ниже живота, пальцы невольно сжались на створе двери, разжимаясь вновь. Сначала сердце пропустило удар, но затем забилось чаще. Он чувствовал себя вором, проникшим в чужое святилище, нарушившим границу, которую не должен был переступать. И одновременно ему хотелось сделать шаг вперед, войти в комнату, коснуться влажной кожи, стереть капли руками, провести ладонью по линии спины, почувствовать, как она дрогнет под его пальцами. Горло пересохло. Сглотнув накопившуюся слюну, взгляд скользнул по мокрой коже на плече, которая блестела в тусклом свете из окна. Он представил, какая она на ощупь — теплая, мягкая, живая — и эта мысль обожгла сильнее любого заклинания, любой скверны, любой раны, которую он получал за последние столетия. Его глаза опустились к своим рукам, давая оплеуху мыслям. Впервые за долгое время желание уничтожить барьер между ними било наотмашь. Кейра повернула голову и увидела его. Ее глаза расширились, а затем резко сузились.

— Зейн! — взвизгнула она, нарушая тишину дома. — А ну отвернись!

Она схватила деревянный ковш, который лежал на краю кадки, и плеснула водой в его сторону. Теплые капли долетели до двери, обжигая лицо. Зейн моргнул, приходя в себя. Оперевшись плечом о косяк и скрестив руки на груди, принял удобную и уверенную позу. Уголок его губ дрогнул, поднимаясь в той самой усмешке, которая так бесила ведьму в первые дни их знакомства.

— Чего стесняешься? — спросил он спокойно, стараясь, чтобы голос не дрожал и не выдавал того, что творилось у него внутри. — Будто я никогда не видел нагого женского тела.

— Моего не видел! — Кейра погрузилась в воду по подбородок, щеки горели ярче огня в камине, и Зейн не мог понять от злости или от смущения. — Уйди с глаз моих, извращенец!

— Извращенец? — Зейн усмехнулся, скользнув взглядом по ее мокрым волосам и по каплям на ключицах. — Я просто проверяю как ты. Вода чистая, травы вроде правильные. Да и ты сама...

— Зейн! — ее голос стал предупреждающим. — Ты хоть постучать мог?

— Дверь была открыта, — он пожал плечами. — Я подумал, что значит скрывать тут нечего.

— Это не приглашение! — она фыркнула, но уголок ее губ дрогнул. — Выходи! Немедленно!

— Ладно, ладно, — он поднял руки в жесте сдачи, но не двинулся с места. — Выходи быстрее, а то простудишься. Вода остынет и тогда придется тебя вытаскивать насильно. А таскать мокрую ведьму по дому колдуна не тот знак благодарности, которого ожидает Дэрмот.

— Ты не сможешь меня вытащить, — Кейра прищурилась. — Брыкаться буду, руки соскользнут, а так уже тяжелее.

— Сомневаюсь, — Зейн скользнул взглядом по ее фигуре под водой. — Выглядишь легкой, как перо.

— Перо, которое может тебя прибить.

— Угрожаешь мне в ванной? — он покачал головой. — Низко, совушка. Даже для тебя.

— Ты сам напросился!

— Так а что поменялось тогда? — Зейн оттолкнулся от косяка, сделал шаг вперед, затем остановился, понимая, что заходит слишком далеко. — Серьезно. Выходи. Оденься. Дэрмот наверняка уже завтрак готовит, а я голоден как волк.

Описывались ритуалы, связи, клятвы верности, способы укрепления контракта, передачи силы от наставницы к ученице. Зейн шептал строки вслух, проверяя каждую букву и каждый символ, но вновь ни слова о разрыве или о том, как забрать жизнь обратно. Захлопнул, снова отложил. Третья — «Карты сновидений». Иллюстрации спящих лиц, пути в астрал, техники выхода. Он даже не стал читать, закатив глаза и убирая на прежнее место. «Плетение барьеров» — схемы узлов, расчеты, формулы защиты. Полезно для того, кто строит, и полностью бесполезно для того, кто хочет сломать. «Голоса предков». Дневниковые записи, молитвы, обращения к духам земли. Перелистывая быстрее, ногти цепляли пожелтевшие страницы. Шепот становился тише, напряженнее. Но ничего. «Алхимия превращений». Почти вгрызаясь взглядом в строки, проклятый вчитывался в формулы, надеясь найти обратный процесс, способ обратить смерть в жизнь, но каждая строка неизменно вела к поддержанию баланса, равному обмену и равновесию, без краж. «Звериные тропы». Описание фамильяров, связи, ухода, боли утраты. Он остановился на странице, где рисовали псов и сов, убрав руку, будто обжегся, и сжав челюсть так, что выступили жилы на шее. «Исцеление и увядание». Травы жизни, яды смерти, методы восстановления сил после опустошения. Он перечитывал абзацы трижды, пока буквы не поплыли перед глазами. Никакой лазейки, никакого механизма. Уже без тени ожидания удачи, достал последнюю на полке, спрятанную возле стенки — маленький и потрепанный сверток без названия, спрятанная в глубине полки. Внутри — детские рисунки, обрывки стихов, заметки на полях почерком, который он уже узнал бы из тысячи. Почерк Кейры. Он закрыл ее аккуратнее, почти бережно, и отставил в сторону. Руки задрожали от бессилия. Полка шкафа опустела. Зейн стоял посреди комнаты, сжимая край дерева так, что ногти впились в щепу, оставляя белые полосы. Дыхание участилось, грудь поднималась и опускалась рвано, а воздух словно не доходил до легких. Он искал ключ, лазейку, а находил только напыщенную мудрость, почти великанское терпение и бесконечные циклы. Ничего, что можно было бы вырвать силой и ничего, что оправдало бы то, зачем он пришел.

Сколько вечеров он так пробирался сюда, Зейн уже не вспомнил бы. Дни сливались в одну серую полосу, ночи — в бесконечный поиск. И каждый раз одно и то же — сплошная пустота. Нервно выйдя из дома, ночной воздух ударил в лицо холодом и росой. Он обошел дом, остановив внимание на крыше дома. Подъем занял несколько мгновений, тело помнило как и где схватиться, чтобы без шума подняться над головами и вне лишнего наблюдения. Ложась и раскинув руки, уставился в небо. Звезды были холодными, далекими, не мигая рассыпаясь по ночному полотну. Проклятый выдохнул пар, что вырвался изо рта тонкой струйкой. В голове, против воли, всплыл образ Лиама. Тот, сидящий за столом, чертежи, расчеты, холодный взгляд, просчитывающий ходы наперед. Он умел планировать, ждать, знал, что сила без расчета просто шум, а Зейн… он просто всегда искал короткий путь. И в этот раз не нашел.

Дыхание сбилось от вспышки воспоминаний всего на полвдоха. Пальцы сжали бумагу сильнее, не сминая края, просто положили обратно, вложив между страниц и захлопнув книгу. Обложка ударилась о корешок с глухим, сухим хлопком, который эхом отразился от стен и тут же утонул в тишине вместе с выдохом. Тишина продержалась секунду, но потом сквозь тонкую стену и приоткрытое окно донесся четкий и тяжелый звук всплеска. Следом еще один, но уже ритмичнее и ближе. Зейн шагнул вперед. Отголосок воды вел его по коридору, мимо сторонних комнат, к двери умывальной. Он остановился у косяка, прислонился плечом к дереву, закрыв глаза и слушая, как капли падают в толщу воды, как дышит пространство за дверью и как его собственное сердце выравнивает ритм под чужой и уже знакомый звук. Доски скрипнули под ногами, прокатываясь по дому передающимся дальше эхом. Дверь была приоткрыта на ладонь. Из щели вырывался густой и белый пар, пахнущий мятой, ромашкой и чем-то еще горьким и лесным, напоминающим о болотах за домом.

Спокойную, живую, без страха или боли, только сонную истому и легкую дезориентацию спросонья. Зейн закрыл глаза на секунду, сосредотачиваясь на этом ощущении. Тепло, которое шло от нее прямиком в него, было слабым, но ровным. Поднявшись и поморщившись от остаточной боли в боку, он встал и прошел прямиком по коридору. Утренний свет пробивался сквозь узкие окна дома Дэрмота, выхватывая из полумрака пыльные столбы, медленно вращающиеся в неподвижном воздухе. Зейн шел по коридору тихо, сапоги лишь слегка поскрипывали, подстраиваясь под ритм его шага. Он свернул к задней части дома, где запах пыли и старой бумаги становился гуще, смешиваясь с едва уловимой металлической нотой, будто кто-то недавно чистил инструменты или открывал тяжелые замки.

Дверь в кабинет стояла приоткрытой. Внутри, от пола до потолка, тянулись полки, прогибающиеся под весом кожаных переплетов, свитков в глиняных тубусах и россыпи отдельных листов, скрепленных истонченными шнурками. Зейн шагнул через порог, взгляд скользнул по корешкам, не задерживаясь ни на одном. Ничего конкретного он не искал, но глаза сами напоролись на тонкий том в потрескавшемся черном переплете без названия. Только выжженный на обложке знак — круг, пересеченный вертикальной чертой, уходящей вниз.

— Дэрмот и в некромантии что-то знает? — с тихим любопытством произнес он почти шепотом и снял гримуар с полки.

Пыльца взметнулась в луче света, медленно оседая на рукава. Страницы внутри были исписаны плотным, острым почерком. Схемы, расчеты, зарисовки человеческого тела, пометки на полях, но между сорок второй и сорок третьей страницей лежал вложенный лист из более плотной и пожелтевшей бумаги. Другой почерк, уверенный, ломкий, с характерным резким наклоном влево. Зейн уже видел такие же строки в старых томах Тары, в записях о переплетении барьеров, в заметках, оставленных кем-то очень давно. Текст был коротким, без вступлений или оправданий, только суть, выведенная четко, будто автор знал, что время не терпит лишних слов.

«Иной не переступит порог, пока кровь живого отвечает чужому ритму. Но стоит печати треснуть — изнутри иль снаружи, — полый сможет пить. Капля за каплей, жизнь за жизнью. Сосуд опустеет, тень наполнится. К седьмой полной луне мертвый ходит, живой уснет»

Палец Зейна замер на краю листа. Бумага была шершавой, чуть влажной, но слова ложились в сознание, как эхо, которое он давно заглушил, но еще не стер. Воспоминания первых недель на воле от оков мертвого холода Вечных Земель, поиск трещины в защите, способа обойти барьер, взять то, что нужно, не спрашивая и не дожидаясь. Он мысленно прокладывал маршрут по ее венам, как вор, изучающий замки. Хотел сломать печать, но беззаботный смех, тишина и уют каждого последующего утра, ее взгляд, когда она думала, что он не видит... Цель не исчезла резко, просто растворилась, вытесненная чем-то, что он не мог контролировать и уже не хотел отпускать. В груди дрогнуло тяжелое осознание того, как возможно близко он был к черте, которую теперь не переступил бы даже под угрозой забвения, когда отчаянно рылся в записях сестер в надежде найти зацепку.

Из-за закрытых дверей доносилось лишь ровное, глубокое дыхание спящих. Он выждал три удара сердца, сделал шаг, потом еще один, пока не оказался у дальней двери, той самой, в щели которой пару недель назад мелькнули темные корешки старинных фолиантов. Замок не был заперт — ведьмы не ждали гостей, которые крадутся по ночам. Он проскользнул внутрь. Комната пахла сушеной полынью, старой бумагой и остывшим воском. В углу, под узким окном, стоял дубовый шкаф. Зейн потянул ручку, петли не издали ни звука.

Первая книга лежала на верхней полке — тяжелый том в зеленой коже, тисненый серебром. «Травы и их тени». Он раскрыл наугад. Рецепты настоек, лунные циклы сбора, способы сушки корней без потери свойств. Бесполезно. Отставил ее обратно и пальцы уже потянулись ко второй в переплете из выделанной кожи. «Узы крови и договоры». Пульс участился. Он открыл, быстро пролистывая страницы, а шрифты плясали перед глазами при свете лунного луча.

😊😊

Сквозь завесу плотного и маслянистого тумана у границы миров, словно кто-то разлил молоко по черной земле, послышался хруст мертвых прутьев и протоптанного снега. Поступь коснулась земли живых, багровые одежды прошлись по траве, что мгновенно почернела под ногами, скрутилась в спирали и рассыпалась в прах, оставляя после себя выжженную полосу, из которой еще несколько секунд исходила дымка последнего вздоха, прежде чем исчезнуть. Нуада сделал глубокий вдох, челюсть приоткрылась под маской, заставляя руны на ней ожить. Воздух, насыщенный жизнью — горячей, пульсирующей и сладкой — заполнил древние легкие, каждым всплеском входя глубже подобно вину, опьяняя и заставляя пальцы невольно подрагивать. Глубоко забрав очередную порцию живительного аромата, Нуада дернулся голодным псом, отчаянно принюхиваясь и руками касаясь бестелесного нечто перед собой — отголосок чужой энергии, знакомый запах жизни, что когда-то была обещана ему и принадлежала по праву договора, но все еще билась в груди чужака, питаясь чужим теплом и добавляя минуты своему веку. Медленно проведя языком по внутренней стороне маски у губ, будто пробуя воздух на вкус, голова повернулась на запад, в сторону болот Коннемары.

— Все еще ходишь по этому миру, — прошептал он. — Дышишь, чувствуешь, пытаешься жить.

Пальцы Нуада поднялись к лицу, коснулись маски, под которой стоял лишь древний и ненасытный голод.

— Обманывай себя, ощущай, запоминай то, от чего забрать тебя будет только слаще…

Фигура неспешно двинулась в сторону границы миров, растворяясь в тумане и оставляя после себя лишь выжженный фантом кипящей на поляне жизни, что держался в воздухе еще долго после того, как король покинул место своего пиршества. Хаотичным строем через завесу прошли единицы его народа, скрываясь сквозь плотное полотно реальности уже четким контуром, напитавшимся чужими душами.

Стоило клочку ткани накидки короля древнего народа скрыться за линией завесы, на другом конце Зейн тут же вздрогнул, лихорадочно открыв глаза. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось болью в ребрах, словно кто-то бил молотом изнутри. Сон обрывался кусками, яркими и жестокими вспышками, которые прокручивались перед глазами даже сейчас, когда взгляд завис на тлеющих углях под висящим в очаге котелком. Лицо Лиама, улыбка до ушей, бег по ночным крышам Дублина, черепица, скользящая под ногами, и лунный свет, заливающий улицы серебром, порхающим в воздухе мелкими песчинками. Смех, пьяный и свободный, разносился над спящим городом. Тряпичный сверток с деньгами в руке, тяжелый и звенящий монетами, которые они еще не успели потратить. Вино в животе, адреналин в крови и жизнь, которая казалась длинной и полной беззаботных дней.

Резкая вспышка света и боль клешнями вырвали из негу о тех днях. Зейн обернулся, увидев себя себя со стороны — тело лежало на каменном столе в подвале, руки и ноги скованы широкими кожаными ремнями. Запах сырости и воска, да пронзающих слух звук капель о каменный пол. Над ним склонились фигуры в капюшонах, лица скрыты, но он всем нутром видел торжество в их движениях. Кинжал опустился, лезвие вспыхнуло рунами, которые он не успел разглядеть. Боль, горячая и окончательная, как поцелуй смерти, пронзила грудь, а вслед перед глазами рука, тянущаяся к нему и прорывающая грудь, хватая за душу и сердце. Зейн резко выдохнул, садясь и выпрямляясь. Соленый и липкий пот заливал глаза, рубаха прилипла к спине, а ткань стала тяжелой от влаги кошмара. Огонь в камине уже давно догорел, оставляя лишь тлеющие угли, что пульсировали тусклым красным светом в такт его дыханию. В комнате было тихо, если не считать треска из очага и собственного сердцебиения, которое отдавалось в висках.

Он огляделся, но Кейры рядом не было. Ее место у камина пустовало, одеяло, которым она укрывалась, лежало аккуратно сложенным. Киф все еще спал на половицах недалеко от одеяла, лежа на спине пузом кверху, тихо сопя во сне и дергая лапой. Зейн прислушался к себе, приложив ладонь к груди в районе сердца. Он чувствовал ее рядом, где-то в доме.

🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩


🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤

🖤🖤
🖤🖤
🖤🖤

🔤🔤🔤🔤

🖤🖤🖤🖤🖤🖤

Когда на континенте разжигали костры, чтобы отпугнуть «нечисть», в Ирландии огонь жгли совсем для другого — чтобы не разорвать тонкую грань между мирами, которая в эту ночь становится почти прозрачной. Да, не только в Самайн можно было заглянуть за ширму реальности. Средневековые летописцы, привыкшие все неудобное заносить в графу «ересь», редко замечали, что те, кого они клеймили ведьмами, просто умели слышать то, что другие глушили латинскими молитвами. И покровительствовала им не тьма, как шептали в каменных соборах, а Морриган — древняя богиня, владычица судьбы, войны и пограничья. Даже когда кресты уже стояли на каждом холме, она никуда не ушла, просто сменила вывеску на «суеверие». Дипломов не раздавала, зельям не учила. Лишь смотрела из-за туч, зная, что истинная магия рождается не из пергамента, а из умения женщины стоять против ветра и не кланяться ему.

Быть ведьмой в средние века — это не ремесло и не цеховой статус, а скорее диагноз души, который ставишь себе сам, когда перестаешь притворяться удобной. Никакие инквизиторские реестры не объяснят, почему одни женщины шепчутся с травами у порога, а другие просто входят в комнату и мужчины забывают, зачем пришли, теряя нить разумных мыслей где-то между ее взглядом и полуулыбкой. Да, «затуманивать взор» звучит подозрительно похоже на обвинение в колдовстве, но кто же виноват, если женская природа до сих пор работает как тихий, неотвратимый туман над вересковыми пустошами?

Так что в эту Вальпургиеву ночь не спешите искать метлы и когтистые лапы. Поищите лучше тех, кто до сих пор носит в себе древнюю привычку видеть мир не таким, каким его продают, а таким, каким он дышит под пеплом и мхом. Если женщина умеет пленять сердца и сбивать с толку мужскую логику — это не преступление против порядка, а просто напоминание, что некоторые души так и не подписали договор с серостью. А старая покровительница, как и положено, лишь кивает из сумерек, зная, что настоящая магия остается в сердце даже после одного-единственного взгляда 😊

#арт_ии #Cyrillic #ScrapsOfMadness #Терновыйсоюз

Сегодня снова хочу поделиться музыкой, которую часто включаю, когда хочется поразмыслить над сюжетом и атмосферой рассказа. Все же ирландские и шотландские мотивы определенно меня вдохновляют углубляться в лор и в историю этих культур, что и влияет на рассказ 😊

#музыка #ScrapsOfMadness #Терновыйсоюз

Я тогда напомнил ей, что смерть не всегда означает конец. Она должна была это знать лучше других.

— Что это значит? — Кейра нахмурилась. — Что я должна закончить?

— Прозвучит странно, но не мне тебя в это посвещать, — Дэрмот поднялся. — Спроси у своей сестры. Она должна знать больше.

— Я спрашивала, — Кейра покачала головой. — Она молчит. Не хочет говорить.

Дэрмот тепло усмехнулся.

— Похожа на отца. Сразу рассказывать все не в их природе. Они так оберегают — молчат, чтобы не навлечь беду.

— Но я имею право знать!

— Имеешь, — согласился старик. — Но всему свое время. А пока... вам лучше переночевать здесь. Завтра отправитесь домой. В дальней комнате есть кадка с водой, можете искупаться, когда сил наберетесь.

Старик ушел в свой дальний угол, оставив их одних за закрытой дверью. Зейн передвинулся ближе к очагу, прислонившись спиной к стене. Огонь отбрасывал тени на его лицо, делая его еще бледнее. Кейра подошла, нерешительно остановилась в шаге, затем медленно опустилась рядом, сохраняя вынужденную дистанцию между ними, но все же ближе, чем стала бы еще пару дней назад. Зейн не оттолкнул, наоборот, незаметно пододвинулся ближе.

— Прости, — сказала Кейра тихо. — За то, что в лесу... Я не должна была лезть.

— И ты меня..., — Зейн выдохнул, не глядя на нее. — За то, что накричал и за то, что не объяснил...

— Объяснил что?

— Что мне... — он запнулся, подбирая слова. — Что мне важно, чтобы ты была в безопасности. И не потому что ты слабая. А потому что... — он замолчал, не в силах закончить.

Кейра повернулась к нему. В полумраке огня его лицо оказалось мягче.

— Кажется, я знаю, — сказала она. — Поэтому и лезла. Чтобы помочь. Чтобы ты не был один.

Зейн опустил на нее взгляд. В золотых глазах плескалось что-то, чего он не уже скрывал — усталость, боль, и еще что-то, что он сам не мог назвать.

— Я не привык, чтобы кто-то беспокоился, — пробормотал он.

— Привыкай заново, — усмехнулась Кейра. — Теперь рядом я. Нравится тебе это или нет.

— Не нравится, — соврал он, но уголок губ дрогнул. — Слишком много суеты.

— Зато со скуки не помрешь.

— Мое личное проклятье, — пробормотал Зейн почти себе под нос.

Кейра не придала значения, рассмеявшись тихо, но Киф, лежавший рядом, медленно повернул голову, приоткрыв один глаз и посмотрев на Зейна долгим, понимающим взглядом, но ничего не сказал. Только хвост его дернулся едва заметно. Огонь трещал поленьями, за окном шумел ветер. Кейра почувствовала, как веки тяжелеют и усталость после дня, полного боли и магии, накатывала волнами. Заснув и склонив голову к его плечу, настолько близко, насколько позволял барьер. Зейн замер на секунду, затем медленно, осторожно облокотился о стену удобнее. Глаза застыли на ней, в груди разливалось странное тепло, которое не имело ничего общего с огнем очага. Его взгляд скользил по ее лицу, отмечая детали, которые раньше казались бы неважными: как ресницы отбрасывали тени на щеки, как чуть приоткрылись губы во сне, как прядь волос упала на лоб. Ему захотелось запомнить это. Запомнить все. Каждый изгиб, каждую линию. Острое, почти болезненное желание пугало его больше, чем любая рана, ведь это значило, что она стала для него не просто ведьмой, не просто средством выживания. Она стала важной, той, ради которой стоило терпеть боль, стоило сражаться и стоило жить.

Его пальцы сами собой потянулись к ее волосам, но остановились в сантиметре — барьер не позволил бы коснуться. Осознание, что он не может прикоснуться к ней, не может провести рукой по ее волосам, что не может губами ощутить тепло ее кожи, вызвало странную, тупую боль где-то глубоко внутри. Он отнял руку, сжав ее в кулак.

Киф бесшумно подошел, устроился у ног Зейна, свернувшись клубком.

— Идиот…, — прошептал Зейн себе под нос.

Киф открыл один глаз.

— Кто?

— Я, — Зейн откинул голову назад и закрыл глаза.

Дорога, которую ты выбрал, входя сюда, и та, на которую тебя тянет каждый раз, когда она рядом. Ты не можешь идти по обеим. Одна сломает тебе хребет.

Зейн выдохнул сквозь зубы. Голос вышел хриплым, но ровным:

— Моя дорога — выжить. Стать целым снова. Вернуть то, что отобрали против моей воли. Все остальное… шум.

Дэрмот поднял взгляд без осуждения.

— Шум? — спросил целитель, надавив тупым концом иглы на край раны.

Зейн ахнул, тело содрогнулось, а в глазах на мгновение потемнело. Резкая боль ударила в голову, разбила защиту, обнажила то, что он прятал месяцами. Дэрмот не отвел взгляд, а голос стал тише, но тверже стали:

— Себя можешь обманывать хоть вечность. Рисовать себе великие цели, строить грандиозные планы, твердить себе, что чувства — удел слабых. Но меня не смей. Я вижу гниль, вижу, как ты дрожишь, когда она входит в комнату. Как твоя тень мечется, когда она смеется. Ты уже выбрал, но гордость и баранья упертость мешает признать, что твоя «цель» сдохла в тот момент, когда ты впервые посмотрел на нее и не увидел в ней сосуд, из которого хочешь напиться досыта.

Дэрмот отложил иглу, взял кусок ткани, пропитанную настойкой, и прижал к ране.

Зейн дышал рвано, поверхностно, боль пульсировала, но под ней, тяжелая и неумолимая, поднималась та правда, которую он отгонял из раза в раз. Закрыв глаза, он увидел не Вечные Земли, не друга, не вечера в таверне и блеск монет в руке. Лишь ветхую крышу. Полумрак у очага. Ее руку, протянутую к нему. Услышал ее голос. Горло сжалось, не давая ответить, слова застряли, потому что ложь больше не лезла в рот.

Дэрмот протер раны, вытер уже засохшие полосы кровавых следов.

— Когда войдет, улыбнись или хотя бы промолчи. Но больше не ври ни ей, ни себе.

Дверь открылась, Кейра вошла с небольшой чашей воды и чистой ветошью. Взгляд метнулся к Зейну и его еще алым, но уже выглядящим намного лучше ранам повязке, а после к его лицу.

— Еще живой, — тихо сказала она.

Зейн медленно открыл глаза, посмотрел на нее и не отвел взгляд, не спрятался за привычной маской.

— Живой, — сказал он. Голос был хриплым, но ровным. — Спасибо...

Кейра кивнула и поставила чашу, но задержалась на секунду, заметила изменения в его взгляде, но не поняла до конца какие, почувствовала, что что-то сдвинулось. Дэрмот наложил последние швы, промыв перед этим чистой водой и ветошью раны, отступил и внимательно изучил Зейна. Тот стоял, опираясь о стол, тяжело дыша, весь в поту, кожа побледнела еще больше. Старик подошел ближе, несколько секунд молча смотря на него, будто видел что-то внутри. Затем достал из пламени очага еще одну иглу, раскаленную добела.

— Опять? Что еще? — поморщился Зейн.

— Эта останется, — сказал тихо старик. — Считай это небольшим подарком.

Зейн не понял о чем говорил Дэрмот, но кивнул, просто желая скорее закончить. Игла коснулась груди, чуть ниже ключицы. На коже появлялись контуры нового знака, отличного от двух предыдущих. Руна была меньше, тоньше, но когда она затянулась, оставив после себя бледный шрам, внутри будто появился якорь, удерживающий всю его суть в целости.

— Все, теперь отдых. Раны любят тишину и покой. Как и я.

Зейн медленно сполз по столу на пол, и сел, тяжело дыша. Рубаха была мокрой и в крови, но он все же натянул ее на себя, морщась от фоновой и остаточной боли.

Дэрмот подошел к Кейре, опустился на скамью рядом.

— Вы знали мою мать? — тихо спросила Кейра, наконец-то получив возможность для вопросов.

Старик посмотрел на нее своим единственным зрячим глазом и полным теплоты и тихой грусти.

— Ты похожа на нее, я уже говорил, — сказал он просто. — Те же глаза. Те же колючки из-за нрава и молодости.

Кейра замерла.

— Зачем она приходила к вам? — спросила она, в голосе задрожала надежда узнать хоть что-то.

Дермот помолчал, глядя на огонь очага.

— Элейн чувствовала смерть. Не интуицией. Она могла оборвать связь души с телом одним прикосновением. Дар редкий, опасный. Приходила, потому что боялась за тебя.

— За меня?

— Глава ковена предрекла, что дитя Элейн закончит то, что начала мать, — сказал Дэрмот спокойно. — Твоя мать искала способ защитить тебя от этого.

— Вот так, — тихо сказал Дэрмот, возвращаясь к работе уже более сосредоточенно. Игла снова коснулась кожи, но на этот раз Кейра не вздрогнула, только следила за его руками, за ритмом дыхания Зейна, за тем, как договор наконец перестал быть кандалами и стал мостом. — Держи этот ритм, девочка, слушай тело. Оно знает, как не сгореть. Ты чувствуешь его боль, потому что связана с ним. Но ты пыталась забрать ее, сохранить в себе. Зачем? Представь себя рекой, — Дэрмот закончил первую руну, отступая на шаг. Кожа вокруг раны начала быстро затягиваться, оставляя после себя черный контур знака. — Боль проходит, но ты ощущаешь ее, знаешь, где она, но не держишь. Пропускаешь, даешь течь дальше.

Киф фыркнул со своего места.

— Река? Серьезно? Может, еще посоветуешь ей стать водопадом?

— Это я могу…, — со злорадной ухмылкой подал голос Зейн.

Киф прыснул, дернув ушами, а на лице Кейры отразилась угроза мгновенной расправы, смешанная с ожиданием конца лечения.

Дермот медленно повернул голову.

— Вот поэтому я и живу один…, — сказал он спокойно.

Киф закрыл рот, его хвост перестал дергаться.

— Совушка… Сосредоточься на себе, — сказал Зейн напряженно и не оборачиваясь. — Сейчас идеальный момент для урока. Чувствуешь, где болит? Отлично. Тренируйся.

— Легко говорить, когда ты орешь у меня в голове, — огрызнулась Кейра, но уже без настоящей злости.

— Я не ору.

— Просто стонешь. Громко.

— Это не стоны...

Дэрмот взял нож, не говоря ни слова, а Зейн замолчал, почувствовав приближение металла.

— Сосредоточься, — повторил он тише, уже без насмешки. — Не чувствуй всю боль сразу, а точку, центр, и представь, что пропускаешь все остальное мимо.

— Трудно, когда ты... — Кейра запнулась, чувствуя, как он снова напрягается. — Ладно…

На секунду она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, а когда открыла их, то смотрела уже не на его лицо, а на руки Дэрмота и на то, как точно и уверенно двигался нож в меж его пальцев.

— Так лучше? — спросила она тихо.

— Намного, — ответил Зейн, в его голосе прозвучало нечто вроде гордости.

Дэрмот закончил с первой руной, сразу вырезав искалеченную кожу вместе с ней и приподнимая вырезанный участок — черный знак пульсировал, будто живой, и старик бросил его в огонь. Руна зашипела, издав звук, похожий на визг.

— Одна, — сказал Дермот. — Осталась вторая.

Он перешел к ране на боку, повторяя уже проработанный процесс — игла вырезала руну, впитывая в контур скверну, нож скользнул по коже, отделяя участок с черным символом. Кровь текла, смешиваясь с потом. Зейн стонал, но терпел, сжав зубы, дыша резко и тяжело. Кейра чувствовала каждую секунду этой боли, но постепенно, следуя словам Дэрмота, начала представлять боль как поток — ощущала ее, но позволяла проходить сквозь себя, не задерживаясь. Стало легче.

— Ты как? — хрипло спросил Зейн, не оборачиваясь.

— Нормально, — ответила Кейра. — А ты?

— Жив, — он усмехнулся. — Пока что.

Дэрмот закончил со второй руной, бросая ее в огонь.

— Теперь швы, — сказал он, взяв раскаленные иглы побольше.

Первая игла вошла в кожу. Дэрмот работал быстро, руки двигались с удивительной точностью, а игла входила и выходила, стягивая края раны в почти невидимых стежках. Мышцы на спине проклятого ходили ходуном, руки дрожали. Губы уже были в кровь искусаны, но он не просил остановиться, и когда он обернулся, чтобы посмотреть на ведьму, она встретилась с ним взглядом и улыбнулась — тихо, едва заметно, но даже боль отступила на долю секунды. Уголок его губ дрогнул, ответная улыбка воцарилась на лице сквозь ноющий дискомфорт и усталость. Он специально заставил себя расслабить плечи, выровнять дыхание, чтобы ей было проще, чтобы она не чувствовала каждое его напряжение.

— Кейра, — не оборачиваясь сказал Дэрмот. — Принеси чистую воду и льняную тряпку. В дальнем шкафу, вторая полка.

Кейра опомнилась и убежала в указанном стариком направлении. Дверь щелкнула, заглушая удаляющиеся шаги.

— Долго еще будешь метаться между двумя дверями, парень?

Зейн расслабил челюсть, повернувшись к старику.

— Не понимаю о чем вы.

— Понимаешь.

Дэрмот указал на массивный деревянный стол у стены.

— Обопрись о стол. Руки сзади себя.

Зейн подчинился, медленно подошел к столу и оперся о него ладонями. Дерево было холодным, грубым, но приятно охлаждало кожу, давая чужому жару впитаться в него.

— Приятно не будет, да? — спросил он, пытаясь сохранить безразличие.

— Да, — ответил Дэрмот без колебаний. — Но если не сделаю это сейчас, через неделю ты рассыпаться начнешь, а через две только прах останется.

— Все как я люблю, — Зейн выдохнул. — Лечение звучит как приговор.

Дэрмот подошел к очагу, достал из огня несколько мелких, тонких игл и ножей с тонкими лезвиями. Раскаленный металл поблескивал в полумраке. Старик взял одну из игл, подул на острие и подошел к Зейну. Первое острое прикосновение к коже заставило Зейна дернуться. Подобно жалу, игла вошла в плоть рядом с раной на плече, очерчивая первую руну посреди сочащейся сукровицей раны. Кожа зашипела, запах паленой плоти начал распространяться по комнате, а черная гниль, нехотя и сопротивляясь, начала собираться близ искрометно выверенных контурных линий. Кровь выступила тонкими струйками, стекая вниз по спине и груди.

Зейн застонал, впиваясь пальцами в край стола до побеления костей, мышцы напряглись, проступая под кожей легкими судорогами, а Кейра вскрикнула и схватилась за свое плечо. Боль была столь реальной, столь острой и пронзающей, что девушке казалось, будто режут ее саму. Острие вошло глубже и Зейн выгнулся, сжав зубы до скрипа, но не издал ни звука. Воздух в комнате сгустился, пропитанный запахом крови и каленого железа, сушеного зверобоя и напряженной тишины, прерываемой редкими хрипами. Кейра, стоявшая у стены, побледнела, жгучая волна прокатилась по ее нервам, перехватив дыхание, а спина напряглась, будто кто-то невидимый сжал ребра.

— Да не принимай ты…, — рвано выдохнул Зейн, не поднимая глаз на не, но чувствуя ее напряжение кожей и отзвуком собственного пульса. — Говорил же.

— Ты не помогаешь! — голос Кейры сорвался на хрип и она выпрямилась, пытаясь выровнять дыхание, но плечи все еще дрожали от чужого спазма. — Сама разберусь как-нибудь!

— Самостоятельная какая… — уголок его рта дрогнул, несмотря на боль, тени у ног дернулись, реагируя на его попытку удержать контроль и держа терпение в рамках.

Кейра сделала шаг ближе, хотя тело все еще ломило от волны жжения. В глазах мелькнула упрямая искра, знакомая Зейну и уже почти родная.

— Только узнал? Таких девушек, как я, найти трудно.

— Ага, как дар небесный, ил… — начал он, но не договорил, сжав челюсть, когда Дэрмот сменил угол надреза.

— Хорошо, что наконец-то понял, — Кейра выдохнула, пальцы медленно разжались, оставляя на столе глубокие вмятины от ногтей.

— …Или как кару. Смотря как молиться, походу, — Зейн наконец повернул голову, встретился с ней взглядом, перекрестившись.

— А ты что, молился?

— Нет, а надо было! — выдохнул он, зажмурившись на последнем слове от очередного приступа боли.

Дэрмот тяжело выдохнул, откладывая иглу.

— Вы оба. Отвлекаете, — проворчал он, не поднимая глаз, вытирая руки льняной тряпкой. — Вам договор дан не для того, чтобы вы тут словесные дуэли устраивали, а чтобы выжить. Кейра, хватит провоцировать и страдать.

— Да как... как не впитывать? — Кейра стиснула зубы, чувствуя, как Зейн ненадолго расслабляется после очередного надреза.

Дэрмот вдумчиво посмотрел на Кейру, задержав взгляд на пару секунд, и взял иглу вновь, отвернувшись обратно к ранам Зейна.

— Боль не враг, ее не нужно блокировать. Пропускай ее, позволь ей пройти сквозь тебя, как воде через сито. Иначе перегоришь раньше, чем я закончу. А он не выдержит двойного отката.

Кейра медленно кивнула и выдохнула, чувствуя, как следующая волна жжения поднимается от раны Зейна, но на этот раз не стала сопротивляться надвигающейся боли, не стала воздвигать стену и позволила ей коснуться нервов, прокатиться по позвоночнику, не задерживаясь, не цепляясь, уйти в пол, оставив после себя только легкую и знакомую тяжесть. Плечи опустились, дыхание выровнялось, пульс замедлился, давая волю долгожданному облегчению.

😊😊

— Особое приглашение нужно, парень?

Дэрмот повернулся к Зейну, а его единственный зеленый глаз принялся изучать лицо проклятого, задерживаясь на отблеске золота радужки и трещинах, распростертых на коже.

— Рубаху. Снимай.

Зейн напрягся, рука инстинктивно прижала левый бок.

— Мы даже не сказали вам зачем пришли, — произнес он осторожнее обычного.

— И не надо. И так видно, — произнес старик, подходя к очагу, где уже тянулся к верху огонь. — Скверна в твоем теле разъедает изнутри, добирается до костей. Мертвый, а ходишь. Этого достаточно.

Киф, стоявший у двери, фыркнул.

— Старик хоть и слеп на один глаз, но видит больше зрячих в оба глаза.

Дэрмот медленно обернулся.

— Коты хорошо видят в темноте, — тихо сказал он, медленно оборачиваясь через плечо. — Но даже они иногда не замечают того, что лежит прямо у их носа.

Киф открыл рот для ответа, но сразу же закрыл, предпочтя отойти к стене и сделать вид, что рассматривает развешанные там пучки болотных трав, но хвост все равно начал нервно подрагивать. Зейн вздохнул и пальцы медленно потянулись к поясу, затем к шнуровке у ворота. Ткань присохла к ранам и каждое движение отзывалось острой болью, расстилающейся вдоль мышц. Он стиснул зубы, но шипения подавить не смог, когда оторвал ткань от плеча. Размяв затекшие от старательных попыток не тревожить ноющие увечья плечи, откинул рубаху на ближайший стол, краем глаза зацепившись за движения подола юбки Кейры.

Она стояла в шаге от него и когда ткань наконец освободила мужское тело, Кейра невольно задержала дыхание, а взгляд скользнул по торсу, отмечая рельеф мышц, напряженных от боли. Шрамы, пересекающие кожу в разных местах, лишь подчеркивали, что ошибался он не раз, но каждый раз умудрялся выживать. Кейра отвела глаза, сосредоточившись на узорах древесины на стенах, но через секунду взгляд вернулся сам собой, задержался на линии плеча, на том, как дернулись мышцы спины, когда Зейн сжал челюсти. Странное, тягучее чувство шевельнулось где-то под ребрами, что-то иное, еще незнакомое, от чего кожа на мгновение стала чувствительнее, а дыхание чуть глубже. Кейра поймала себя на мысли, что разглядывает, как играют мышцы на его руках, как напрягается пресс, когда он пытается не застонать. Моргнув, она отвела взгляд в сторону, но через пару секунд он снова вернулся к тому же месту — к линии позвоночника, к тому, как свет ложится на слегка влажную от духоты кожу. От этого осознания по щекам разлилось легкое, почти незаметное тепло, но стоило ее взгляду упасть на раны — на плече и боку, где края чернели, а вокруг кожа пульсировала нездоровым серым оттенком — как любопытство отступило, уступая место тревоге.

Зейн обернулся, в золотых глазах мелькнуло и схожее замешательство и понимание чье оно было на самом деле. Смущение, влечение и хаотичная попытка скрыть одно за другим.

— Нравится то, что видишь, совушка? — тихо спросил он с привычной насмешкой в голосе.

Кейра вспыхнула еще сильнее, но быстро совладала с собой.

— Себе не льсти, — огрызнулась она, резко отворачиваясь. — Просто удивляюсь, как ты еще жив с таким количеством шрамов. Выглядишь как лоскутное одеяло, которое забыли сжечь.

— А ты будто никогда не видела мужчин без одежды, — парировал Зейн.

— Видела, — бросила она через плечо. — Просто не таких... исполосованных.

— Каких, каких? — усмехнулся он. — Шрамы украшают мужчин.

— Или свидетельствуют об их излишней самоуверенности?

— Проверим? — Зейн кивнул на Дэрмота. — Старик будет резать, а я даже не пикну.

— Уже пикал, когда снимал рубаху, — Кейра фыркнула.

— Настрой на пытки не считается, — серьезно заявил Зейн.

Дэрмот, наблюдавший за их перепалкой, наконец вмешался, подходя к Зейну с раскаленной иглой, и, не говоря ни слова, слегка надавил острием на его бок ровно там, где кожа еще не была задета скверной, но достаточно близко к ране, чтобы отрезвить. Зейн зашипел, отдернувшись.

— Вот именно, — спокойно произнес Дэрмот. — Немного тишины не помешает даже вам. Поймайте ее.

Кейра фыркнула, на этот раз не сдержав смех.

— Смешно…, — пробормотал Зейн, потирая бок и отвернувшись от ведьмы в сторону старика.

🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩
🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩
🤩 🤩


🌌🌌🌌🌌🌌🌌

🌌🌌🌌🌌🌌🌌

🌌🌌🌌🌌🌌🌌🌌🌌

🌌🌌🌌🌌🌌

🌌🌌🌌🌌🌌

🌌🌌🌌🌌🌌🌌🌌

#клубромантики #СН2 #ЦИОТ #РСА #ЭС #Арканум #ПТЛ #Голод #Кингу #Микаэль #Тейт #Донхён #Cyrillic #арт_ии

На каменной полке над огнем в беспорядке были расставлены склянки с мутными жидкостями, рядом лежали связки сушеного чеснока, красного перца и лаванды, отбрасывающие длинные тени. На массивном столе, покрытом царапинами от ножей и ожогами от свечей, была раскрыта книга. Стены увешаны кинжалами и длинными иглами с потускневшим металом, сухими травами, крохотными костями, странными инструментами, не похожими на привычные лекарские атрибуты.

Дэрмот закрыл дверь и резко стало темно, только огонь в очаге освещал комнату. Он снял капюшон, проходя в глубину комнаты. Лицо было исчерчено глубокими шрамами, один глаз белый с серыми прожилками радужки, слепой, другой — ярко-зеленый. Он посмотрел на Зейна.

— От тебя могилой веет, парень, — сказал он спокойно. — Даже для мертвеца это перебор.

Зейн замер, рука замерла на поясе.

— Но я же…, — уже было начал Зейн, но Дэрмот уже отвернулся от него и перевел взгляд на Кейру, замерев и улыбнувшись.

— Ты все же похожа на мать, — сказал он вдруг.

Кейра моргнула.

— Что?

— На мать, — Дэрмот подошел ближе, зеленый глаз сузился. — Те же глаза. Та же упрямость, когда сжимаешь челюсть.

— Моя мать умерла, — сказала Кейра.

— Смерть — это не всегда конец, девочка. — усмехнулся Дэрмот.

Он повернулся к очагу, снимая со стены длинную иглу, звякнув металлом.

— Снимай рубаху, парень, — бросил он Зейну. — А ты, девочка, не стой у двери. Закрой на засов. Киф — расслабься.

Кейра послушно задвинула засов, отходя от двери, а Киф облегченно выдохнул, зашагав в сторону одинокого стула, находу оборачиваясь в кота и устраиваясь возле очага.

— Что вы имели в виду? Про мать? — заинтересованно спросила Кейра.

Дэрмот не обернулся, поднося иглу к огню.

— Она тоже приходила сюда. Давно. Перед тем как исчезнуть… Но сначала дело. Разговоры после.

Он посмотрел на нее через плечо и зеленый глаз засветился в темноте.