Спокойную, живую, без страха или боли, только сонную истому и легкую дезориентацию спросонья. Зейн закрыл глаза на секунду, сосредотачиваясь на этом ощущении. Тепло, которое шло от нее прямиком в него, было слабым, но ровным. Поднявшись и поморщившись от остаточной боли в боку, он встал и прошел прямиком по коридору. Утренний свет пробивался сквозь узкие окна дома Дэрмота, выхватывая из полумрака пыльные столбы, медленно вращающиеся в неподвижном воздухе. Зейн шел по коридору тихо, сапоги лишь слегка поскрипывали, подстраиваясь под ритм его шага. Он свернул к задней части дома, где запах пыли и старой бумаги становился гуще, смешиваясь с едва уловимой металлической нотой, будто кто-то недавно чистил инструменты или открывал тяжелые замки.

Дверь в кабинет стояла приоткрытой. Внутри, от пола до потолка, тянулись полки, прогибающиеся под весом кожаных переплетов, свитков в глиняных тубусах и россыпи отдельных листов, скрепленных истонченными шнурками. Зейн шагнул через порог, взгляд скользнул по корешкам, не задерживаясь ни на одном. Ничего конкретного он не искал, но глаза сами напоролись на тонкий том в потрескавшемся черном переплете без названия. Только выжженный на обложке знак — круг, пересеченный вертикальной чертой, уходящей вниз.

— Дэрмот и в некромантии что-то знает? — с тихим любопытством произнес он почти шепотом и снял гримуар с полки.

Пыльца взметнулась в луче света, медленно оседая на рукава. Страницы внутри были исписаны плотным, острым почерком. Схемы, расчеты, зарисовки человеческого тела, пометки на полях, но между сорок второй и сорок третьей страницей лежал вложенный лист из более плотной и пожелтевшей бумаги. Другой почерк, уверенный, ломкий, с характерным резким наклоном влево. Зейн уже видел такие же строки в старых томах Тары, в записях о переплетении барьеров, в заметках, оставленных кем-то очень давно. Текст был коротким, без вступлений или оправданий, только суть, выведенная четко, будто автор знал, что время не терпит лишних слов.

«Иной не переступит порог, пока кровь живого отвечает чужому ритму. Но стоит печати треснуть — изнутри иль снаружи, — полый сможет пить. Капля за каплей, жизнь за жизнью. Сосуд опустеет, тень наполнится. К седьмой полной луне мертвый ходит, живой уснет»

Палец Зейна замер на краю листа. Бумага была шершавой, чуть влажной, но слова ложились в сознание, как эхо, которое он давно заглушил, но еще не стер. Воспоминания первых недель на воле от оков мертвого холода Вечных Земель, поиск трещины в защите, способа обойти барьер, взять то, что нужно, не спрашивая и не дожидаясь. Он мысленно прокладывал маршрут по ее венам, как вор, изучающий замки. Хотел сломать печать, но беззаботный смех, тишина и уют каждого последующего утра, ее взгляд, когда она думала, что он не видит... Цель не исчезла резко, просто растворилась, вытесненная чем-то, что он не мог контролировать и уже не хотел отпускать. В груди дрогнуло тяжелое осознание того, как возможно близко он был к черте, которую теперь не переступил бы даже под угрозой забвения, когда отчаянно рылся в записях сестер в надежде найти зацепку.

Из-за закрытых дверей доносилось лишь ровное, глубокое дыхание спящих. Он выждал три удара сердца, сделал шаг, потом еще один, пока не оказался у дальней двери, той самой, в щели которой пару недель назад мелькнули темные корешки старинных фолиантов. Замок не был заперт — ведьмы не ждали гостей, которые крадутся по ночам. Он проскользнул внутрь. Комната пахла сушеной полынью, старой бумагой и остывшим воском. В углу, под узким окном, стоял дубовый шкаф. Зейн потянул ручку, петли не издали ни звука.

Первая книга лежала на верхней полке — тяжелый том в зеленой коже, тисненый серебром. «Травы и их тени». Он раскрыл наугад. Рецепты настоек, лунные циклы сбора, способы сушки корней без потери свойств. Бесполезно. Отставил ее обратно и пальцы уже потянулись ко второй в переплете из выделанной кожи. «Узы крови и договоры». Пульс участился. Он открыл, быстро пролистывая страницы, а шрифты плясали перед глазами при свете лунного луча.