Дорога, которую ты выбрал, входя сюда, и та, на которую тебя тянет каждый раз, когда она рядом. Ты не можешь идти по обеим. Одна сломает тебе хребет.

Зейн выдохнул сквозь зубы. Голос вышел хриплым, но ровным:

— Моя дорога — выжить. Стать целым снова. Вернуть то, что отобрали против моей воли. Все остальное… шум.

Дэрмот поднял взгляд без осуждения.

— Шум? — спросил целитель, надавив тупым концом иглы на край раны.

Зейн ахнул, тело содрогнулось, а в глазах на мгновение потемнело. Резкая боль ударила в голову, разбила защиту, обнажила то, что он прятал месяцами. Дэрмот не отвел взгляд, а голос стал тише, но тверже стали:

— Себя можешь обманывать хоть вечность. Рисовать себе великие цели, строить грандиозные планы, твердить себе, что чувства — удел слабых. Но меня не смей. Я вижу гниль, вижу, как ты дрожишь, когда она входит в комнату. Как твоя тень мечется, когда она смеется. Ты уже выбрал, но гордость и баранья упертость мешает признать, что твоя «цель» сдохла в тот момент, когда ты впервые посмотрел на нее и не увидел в ней сосуд, из которого хочешь напиться досыта.

Дэрмот отложил иглу, взял кусок ткани, пропитанную настойкой, и прижал к ране.

Зейн дышал рвано, поверхностно, боль пульсировала, но под ней, тяжелая и неумолимая, поднималась та правда, которую он отгонял из раза в раз. Закрыв глаза, он увидел не Вечные Земли, не друга, не вечера в таверне и блеск монет в руке. Лишь ветхую крышу. Полумрак у очага. Ее руку, протянутую к нему. Услышал ее голос. Горло сжалось, не давая ответить, слова застряли, потому что ложь больше не лезла в рот.

Дэрмот протер раны, вытер уже засохшие полосы кровавых следов.

— Когда войдет, улыбнись или хотя бы промолчи. Но больше не ври ни ей, ни себе.

Дверь открылась, Кейра вошла с небольшой чашей воды и чистой ветошью. Взгляд метнулся к Зейну и его еще алым, но уже выглядящим намного лучше ранам повязке, а после к его лицу.

— Еще живой, — тихо сказала она.

Зейн медленно открыл глаза, посмотрел на нее и не отвел взгляд, не спрятался за привычной маской.

— Живой, — сказал он. Голос был хриплым, но ровным. — Спасибо...

Кейра кивнула и поставила чашу, но задержалась на секунду, заметила изменения в его взгляде, но не поняла до конца какие, почувствовала, что что-то сдвинулось. Дэрмот наложил последние швы, промыв перед этим чистой водой и ветошью раны, отступил и внимательно изучил Зейна. Тот стоял, опираясь о стол, тяжело дыша, весь в поту, кожа побледнела еще больше. Старик подошел ближе, несколько секунд молча смотря на него, будто видел что-то внутри. Затем достал из пламени очага еще одну иглу, раскаленную добела.

— Опять? Что еще? — поморщился Зейн.

— Эта останется, — сказал тихо старик. — Считай это небольшим подарком.

Зейн не понял о чем говорил Дэрмот, но кивнул, просто желая скорее закончить. Игла коснулась груди, чуть ниже ключицы. На коже появлялись контуры нового знака, отличного от двух предыдущих. Руна была меньше, тоньше, но когда она затянулась, оставив после себя бледный шрам, внутри будто появился якорь, удерживающий всю его суть в целости.

— Все, теперь отдых. Раны любят тишину и покой. Как и я.

Зейн медленно сполз по столу на пол, и сел, тяжело дыша. Рубаха была мокрой и в крови, но он все же натянул ее на себя, морщась от фоновой и остаточной боли.

Дэрмот подошел к Кейре, опустился на скамью рядом.

— Вы знали мою мать? — тихо спросила Кейра, наконец-то получив возможность для вопросов.

Старик посмотрел на нее своим единственным зрячим глазом и полным теплоты и тихой грусти.

— Ты похожа на нее, я уже говорил, — сказал он просто. — Те же глаза. Те же колючки из-за нрава и молодости.

Кейра замерла.

— Зачем она приходила к вам? — спросила она, в голосе задрожала надежда узнать хоть что-то.

Дермот помолчал, глядя на огонь очага.

— Элейн чувствовала смерть. Не интуицией. Она могла оборвать связь души с телом одним прикосновением. Дар редкий, опасный. Приходила, потому что боялась за тебя.

— За меня?

— Глава ковена предрекла, что дитя Элейн закончит то, что начала мать, — сказал Дэрмот спокойно. — Твоя мать искала способ защитить тебя от этого.