Тимур Сафин | Про Общество

Часть 2

Совершенно точно понял: забывается всё. Победа, из-за которой не спал ночами, через год - строчка в резюме в лучшем случае. Чужие мнения обо мне это мысли в чужих головах, они испаряются в моменте. Забудется всё, и нас забудут.
Я считал это чем-то грустным, но это облегчение: без забвения никого нельзя было бы простить и ничего начать заново. Раз забудут всё равно, работать на чужое мнение бессмысленно и вредно. Так я научился радикально снижать значимость событий вокруг.

Гораздо важнее то, что не произошло, чем то, что произошло. Случившееся можно перечислить, а болезнь, которая прошла мимо, авария, в которую не попал, слово, которое не было сказано, не видны. Первый список перечисляется спокойно. Второй бесконечен.

То, что день прошел и мы спокойно ложимся спать - великое благо и следствие неслучившихся событий.

Пришлось принять собственную немощность: почти всё в мире происходит без меня и от меня не зависит. Кто мыслит иначе - несчастный человек.
Держать весь мир на плечах меня никто не просил, мне выдали небольшой кусок, и хорошо бы его не испортить.
Есть то, что зависит от меня, как поступаю и что говорю, остальное не моё. И повлиять на это у меня не получится.

Границы, которые мне по-настоящему мешали, нашлись у меня в голове.
Хорошо, что я понял - там их можно двигать. Себе двадцатилетнему я сказал бы только это: никто не придёт и не разрешит, разрешай себе сам, и пораньше.

Жизнь одна, и нет другой, с которой её можно сравнить. Я раньше делил всё, что со мной происходит, на жизнь и помехи, а это всё она и есть: и радость, и горе, и надежда, и предательство, и вечер с друзьями, и ночь в ужасе. Другой не выдадут, и слава богу, потому что эту прекрасно проживать, пережёвывать.

У меня есть все хорошее: утро в Казани и утро в Москве, люди, которые продолжают меня удивлять, жизненный опыт, и даже моя тревога, потому что она значит, что мне не всё равно. Раз всё забудется, бояться нечего, можно пробовать. А раз нормы нет, я никому ничего не должен, и от этого, как ни странно, хочется делать больше. Мне тридцать пять, я жив, мне есть кому позвонить и есть чем заняться, и я понятия не имею, что будет дальше. Никогда ещё жизнь не казалась мне такой заманчивой.

Я благодарен каждому дню за эту возможность. И расти в этих днях приходится в любом случае, ведь каждый шаг - это шаг вперед, хоть он может казаться падением.

Первую половину я часто забирался на чужие вершины, и ни о чём не жалею. Во второй хочу дойти до своих, и я готов.

Тридцать пять.

Как у Пахмутовой: первый тайм мы уже отыграли.
Если повезёт, впереди ещё примерно столько же. Записываю, что понял за первую половину. Не итоги и не советы, для того и другого рано, а скорее строки в личный дневник в двух частях.

Часть 1

Тайм вышел странный. Три месяца готовился к работе в банке и уволился в первый же день. Потом мне отдали маленькую общественную организацию, я думал, на год-два, а прошло больше десяти лет общественной работы. Была ёлка с детскими желаниями в казанском торговом центре в 2011 году, преподаватель предложила исполнить желание оттуда, чтобы получить тройку по зачету, и я купил игрушки и отвёз в детский дом. Сейчас таких ёлок по стране тысячи, а я руковожу «ёлкой желаний».

Занимался айти бизнесом. Делали платформу, на которой сейчас миллионы волонтеров, была медицинская клиника , которую мы открыли между непростыми 2020 и 2022 годами, а через год продали, были гуманитарные склады и выезды в красную зону, потом переезд в Москву на работу в государственной структуре.
Айти предприниматель, медицинский предприниматель, общественник, чиновник, а изнутри один и тот же человек, который в каждую новую дверь заходил с тем же страхом, что и в первую.
Сам страх с опытом, кстати, не проходит, он просто становится знакомым.

Внутри были американские горки в замедленном исполнении: недели, когда мог всё, и недели, когда не мог встать. Совсем.
Человек я эмпатичный, но закрытый, лишнего общения избегаю, отношения ради отношений не поддерживаю, и много лет считал, что это надо чинить.

Чинил я себя через терапию и саморазвитие под какую-то норму: как реагировать, какой должна быть психика, карьера, семья, что человек в моём возрасте обязан иметь. Пока не понял, что нормы нет нигде. Ей не соответствует никто, но виноватыми перед ней ходят почти все.
Теперь собираю жизнь вокруг того, что кажется верным мне. И я уверен, что этот пазл сложится, как и должен.

С возрастом выбор тяжелеет. В двадцать казалось, что он всегда проходит между хорошим и плохим. Но настоящий выбор всегда между тем, что не кладётся на весы, не взвешивается вовсе, а чаще всего между двумя потерями. Правильного варианта нет: второй никогда не случится, сравнить будет не с чем, а «правильно» придумывают задним числом, чтобы себя успокоить.

Видел смерть. Описывать не буду. Напишу лишь, что она показывает - жизнь не моя, её выдали на время, без гарантированного срока пользования, и откладывать её на потом, как свою, я не имею права.

Справедливости в мире нет. Совсем. Хорошим достаётся плохое, подлость сходит с рук, наверху, если даже и ведут журнал, то здесь и сейчас не ставят за плохое поведение в угол. Если её нет в мире, то единственное место, где она может быть, это мои собственные слова и поступки. Больше ей взяться неоткуда. Это труднее, зато перестаёшь ждать ее от кого-либо.

С людьми похоже. Видел предательство от тех, кому доверял, и помощь от тех, от кого не ждал, видел любовь и разочарование, разочаровывал сам.
Много лет пытался людей переделать, пока не понял: пока переделываю, я разговариваю со своим проектом, а человек стоит рядом, и я его не вижу. Принять человека таким, какой есть, единственный способ вообще встретиться с ним.

А дальше решение одно: быть рядом или нет. Так я перестал спорить с людьми. Общаться со многими тоже.

Часть 2

Далее она не просто ушла помогать бедным в одиночку, она построила организацию. В 1950 году Ватикан утвердил её собственный орден, «Миссионерки милосердия».

Начинали двенадцать человек, в основном её бывшие ученицы. Устав она писала сама и добавила к обычным монашеским обетам четвёртый, которого нет у других: бесплатно служить самым бедным. То есть прямо в правилах записано, что денег за помощь брать нельзя.

После она создала дом для умирающих, условный хоспис в наши дни. Она подбирала на улицах людей, которых уже нельзя было спасти, и возила по больницам. Больницы не брали: мест нет, шансов нет, смысла нет. Тогда она пошла в мэрию и просила помещение, пока не дали. Дали в 1952 году заброшенный дом для паломников рядом с индуистским храмом. Соседям это не понравилось, требовали её выгнать, кидались камнями. Приехал начальник полиции разбираться, увидел, как она пинцетом вытаскивает личинок из лица у живого человека, и молча уехал.
К её смерти в ордене было около четырёх тысяч сестёр и больше шестисот домов в 123 странах. Орден работает и сейчас, почти тридцать лет без неё.

В 1979-м ей дали Нобелевскую премию мира. Она попросила отменить торжественный ужин в свою честь, а деньги отдать бедным. Тогда её спросили, что нужно делать ради мира во всём мире.

Она ответила: идите домой и любите свою семью.

Сегодня 5 сентября, Международный день благотворительности. ООН выбрала эту дату, потому что 5 сентября умерла мать Тереза.
История этого потрясающего человека не уместится в один пост. Поэтому
Часть 1

О ней обычно вспоминают уже готовую картинку: пожилая монахиня в белом сари среди умирающих в Калькутте.
Но важны моменты, когда она принимала решения, после которых она стала тем, кем являлась.

Первый значимый момент, когда ей было восемь лет.
Родилась она в 1910 году в Скопье, сейчас это столица Северной Македонии, небольшой страны на Балканах. Звали её Агнес Бояджиу, семья была албанская и католическая. Отец в городе был человеком заметным: строил, торговал, заседал в городском совете и занимался албанской политикой в опасное время. Однажды он вернулся с политической встречи в Белграде и через несколько дней умер. Отчего так и не выяснили. Брат Агнес всю жизнь был уверен, что отца отравили.

Семья за несколько месяцев съехала из достатка в бедность. Мать осталась с тремя детьми и кормила их вышивкой. И при этом продолжала звать к столу городских нищих. Не по праздникам, а вообще всегда. Агнес выросла в доме, где помогать чужому человеку не считалось подвигом. Это было частью хозяйства.
Уверен, эта среда в детстве сформировала весь ее фундамент.

В восемнадцать она решила стать монахиней и уехала в Ирландию. Это требует объяснения.
Монахини живут в орденах, это большие организации со своим уставом, своими школами и больницами в разных странах. Агнес хотела в Индию. Индия тогда была британской колонией, и школы там держал ирландский орден Лорето: обучение шло на английском, монахинь готовили в Дублине и оттуда отправляли в Бенгалию, область на востоке Индии. То есть дорога в Индию шла через Ирландию. Заодно она выучила там английский, без которого делать в Индии было нечего.

Домой она больше не вернулась ни разу. Попрощалась с матерью и сестрой в 1928 году и не увидела их никогда: родные позже перебрались в Албанию, а визу ей туда так и не дали, сколько бы она ни просила. Спустя три года Агнес выбрала себе имя - Тереза. В честь Терезы из Лизьё — французской монахини, которую канонизировали в святые.
Мать умерла в 1972-м, сестра через год. Приехать она смогла только в 1991-м, в восемьдесят один год, уже на могилы.

Дальше семнадцать лет повседневной работы служения людям: преподавала географию в школе для девочек в Калькутте, большом городе на востоке Индии, дослужилась до директора.
За забором школы начинались трущобы, кварталы самодельных лачуг без воды и канализации. За те годы Бенгалия пережила голод, унёсший больше двух миллионов человек, и уличную резню в августе 1946-го, когда за несколько дней в городе убили тысячи людей. Тереза выходила за ворота искать еду для своих учениц и шла мимо тел, которые не успевали убирать.

В сентябре 1946-го она ехала поездом в Дарджилинг, городок в горах на севере Индии. В той поездке решила уйти из школы и работать с бедными. Ей было тридцать шесть.
Здесь, на мой взгляд, произошел окончательный поворот Терезы в сторону самопожертвования во имя нуждающихся.
Просто взять и уйти монахиня не может, разрешение даёт только Орден и церковь, а бумаги и решения занимают годы. Она писала, объясняла, получала отказы и писала снова. Местный архиепископ был против. Ушло на это два года.

Уйдя из ордена, она не побежала в трущобы. Сначала несколько месяцев училась у монахинь-медиков в городе Патна: перевязки, раны, уход за больными. Понимала, что без практических умений она не сможет оказывать медицинскую помощь.
В трущобы она вышла 21 декабря 1948 года. Денег не было вообще. Первую школу она открыла прямо на улице и писала буквы палкой по земле, потому что не было ни доски, ни мела. Еду себе и опекаемым людям она просила. Давалось ли это легко ? Нет.
В её дневнике того года есть строчка, которую я считаю очень важной: она пишет, как её тянуло обратно в монастырь, где тепло, сытно и уважаемо, и что достаточно сказать одно слово, чтобы вернуться. Но это слово она не сказала.

В химии есть понятие катализатора. Вещество, которое чудовищно ускоряет реакцию, но само в её продукт не входит. И энергии оно не отдаёт, оно снижает порог, с которого реакция вообще может начаться. Энергию активации.
Важная деталь: катализатор не способен запустить то, чего не могло произойти. Он не создаёт возможность, он убирает препятствие. Если реакция и так шла, то она пойдёт в тысячи раз быстрее. Если не шла, то никакой катализатор её не начнёт.

Философ советского происхождения Александр Пятигорский заметил аналогии химическим процессам в жизни и назвал таких людей «катализаторами личности».
Они появляются в нашей орбите внезапно. Мы чувствуем их издалека. С ними не бывает спокойно, наоборот, рядом с ними всё начинает звенеть. Возникает «химия».

И для них самих это не выбор: никто не решает стать катализатором. Просто человек оказался в определённой точке в определённое время рядом с определённым человеком.
Они не делают нас другими и не привносят то, чего в нас не было. Их действие прямое: они ускоряют то, что уже началось, но шло так медленно, что мы этого не замечали.
Большинство людей живут с замершими эмбрионами собственных желаний и собственной смелости. Ждут подходящего момента. Момент не приходит, но приходит человек. И шанса остаться прежним больше нет. Реакция запущена. Ты меняешься с такой скоростью, что трещит по швам, а окружение спрашивает, не съехал ли ты с катушек.

Дальше про самого катализатора.
Мне долго казалось, что здесь человеческая химия расходится с настоящей. В учебнике катализатор выходит из реакции неизменным.
Оказалось, расходится не химия, а учебник. Реальные катализаторы изнашиваются. Их отравляют примеси, они закоксовываются, спекаются, теряют активность, их снимают, регенерируют, меняют. «Неизменным» катализатор выходит только на школьной доске в формуле.

Так и с людьми. Исход, по моим наблюдениям, чаще всего один из двух.
Наиболее частый - опустошение. Он снизил чужой порог, разогнал другого и «сел» сам. Отдал не энергию, а внимание, веру, время, иногда любовь. Ту часть себя, которая и делала его катализатором. Таким после нечего больше отдавать, и они исчезают из нашей жизни так же внезапно, как появились.

Вторым вариантом является собственное ускорение. У химиков для этого есть отдельное слово - автокатализ. Реакция начинает подстёгивать сама себя. Смотришь на того, кого разбудил, и понимаешь: я тоже могу. Дальше свой рост. Часто болезненный, но уже неизбежный.

И есть ещё одно свойство. Катализатор ускоряет процесс, но не задаёт ему направление, в химии он одинаково разгоняет реакцию и «вперёд», и «назад». Те же люди с той же силой ускоряют запои, разводы, уход из профессии. Реакция просто идёт быстрее - туда, куда шла.

Катализатор разгоняет чужую судьбу, а сам остаётся на берегу. И либо садится там без сил, либо разгоняется следом.

Сегодня первое сентября. Повод поговорить не про линейку, а про то, что значит знать.
Есть история, которой две с половиной тысячи лет. Миф о пещере, седьмая книга «Государства» Платона. Пожалуй, она актуальна как никогда.

Люди с детства прикованы в пещере лицом к стене. За спиной горит огонь, между огнём и людьми проносят предметы, на стену падают тени. Больше узники не видели ничего, и тени для них и есть мир. Они дают им имена, спорят о них, а того, кто лучше помнит порядок теней и вернее угадывает следующую, считают у себя умным человеком.
Деталь, которую обычно проскакивают. Узники не дураки. Изнутри их картина мира логична и каждый день подтверждается опытом. Быть совершенно уверенным в своей правоте можно спокойно, не прилагая никаких усилий.
У греков для этих двух состояний были разные слова. Докса, мнение: мы принимаем вещи такими, какими они кажутся, и не думаем их проверять. И эпистеме, знание: понимание того, как всё устроено на самом деле, добытое работой ума. Стена пещеры это граница между ними.

Дальше одному узнику снимают оковы. Он может повернуть голову и не хочет. Глаза, привыкшие к полутьме, режет даже свет костра, а тени были понятные и привычные.
Платон пишет, что тащить его наверх придётся силой и он будет сопротивляться. Снаружи он постепенно начинает видеть сами вещи, а в самом конце солнце, которое у Платона означает высшее благо, то, благодаря чему всё существует и может быть понято.

Читают эту историю по-разному. Кто-то как теорию познания, кто-то как политику.
Меня в этой метафоре занимает вещь более бытовая. Для меня это история про знание, добытое трудом.

Мнения достаются нам готовыми. От родителей, из школы, из ленты, из разговора с коллегой. Мы их не выбирали и ни разу не проверяли, но носим как свои и спорим за них всерьёз. Те же тени, только стена у каждого своя. И большинство вокруг живёт так всю жизнь, потому что привычно, удобно и не стоит никаких усилий.

Своё мнение начинается там, где человек решил разобраться сам и понял, что именно отбрасывает тень. После этого, как правило, он расходится с толпой, потому что видел больше. Разобравшийся возвращается к своим, и его не принимают. После солнца глаза отвыкли от темноты, тени он различает хуже соседей, и по их меркам он не поумнел, а поглупел. Про него скажут: сходил наверх, испортил зрение, ходить туда не надо. А если начнёт звать за собой, его услышат как человека, который объявил всю их жизнь ошибкой.

Платон пишет прямо: такого убьют.
Он это не выдумал. «Государство» написано после суда над его учителем.

Афиняне приговорили Сократа к смерти за непочтение к богам и развращение молодёжи. Развращение состояло в том, что он разбирал с молодыми людьми их убеждения и показывал, что те не выдерживают проверки. Он учил добывать знания и иметь собственное мнение.

Так что цена собственного мнения известна заранее. Одобрения за это не будет.

С Днём знаний тех, кто всё-таки поворачивает голову

Я сказал человеку, что он меня подвёл. Потому что он меня подвел.

Спорить он не стал. Сказал, что слышит мою злость, что злость моя валидна, что ему жаль, что я это так воспринял, и что в таком тоне он говорить сейчас не готов.
Формально безупречно. Ни одного грубого слова. А вышел я из разговора так, будто меня обокрали, и объяснить этого не мог.

С хамом так не бывает. Хам наорёт, и всё понятно: он неправ, ты злишься, вопросов нет. Грубость хотя бы оставляет тебе твою версию событий.

А здесь так не получится. Я хотел сказать, что он поступил по-свински, но все слова для этого разговора уже заняты им. Он говорит про границы, про безопасность, про то, что не обязан нести чужие эмоции. Роли распределены до того, как я открыл рот: он бережный, я агрессор.

И выхода из этого нет. Любое моё возражение подтверждает обвинение. Скажу «не прикрывайся границами», значит, я их нарушаю. Повышу голос, значит, со мной и правда небезопасно. Промолчу, значит, вопрос закрыт.
При этом сам по себе язык хороший. Его придумали в кабинете психолога.
Потом язык вышел за пределы кабинета и достался всем подряд. В том числе тем, от кого он должен был защищать. Инструмент защиты в руках нападающего работает как оружие.

Поэтому претензия у меня не к психологии. Я-концепция, бережное отношение друг к другу и право сказать нет придумали не от скуки.
Претензия к тем, кто выучил слова и не сделал ничего из того, ради чего эти слова существуют. Терапия не сделала таких людей лучше. Она сделала их неуязвимыми.

«Мне сейчас неудобно это обсуждать» я тоже говорил не всегда потому, что было неудобно. Иногда потому, что фраза закрывает разговор и выглядит при этом прилично.

Грубость честнее: наорал и ушёл, счёт закрыт.
Здесь другое. Человек выучил язык заботы ровно затем, чтобы заботиться больше не приходилось. Из разговора он выходит не просто чистым, а морально выше тебя, и ты потом ещё неделю ходишь и думаешь, что с тобой не так.

Это не бережное общение. Это лицемерие, которое научило быть подлецом, но нести безупречную маску.

Хирурга зовут в госпиталь. В непростой ситуации и продолжительный период времени там не хватает рук, работы на несколько месяцев. В это же время тяжело больному отцу хирурга нужна забота сына дома.

Стандартные подходы в психологии предполагают делать выбор исходя из того, насколько собственным ценностям соответствует то или иное решение. Что ближе к себе самому. Эти методы определения собственного следующего шага неоспоримо работающие.
Но, зачастую, человек сам не понимает, чего хочет и что ему ближе.
А ряд исследований доказывают вовсе интересную ситуацию, когда люди, по факту, придумывают оправдания тем или иным своим поступкам и решениям задним числом. Потому что сами не понимают, отчего решили совершить или не совершить некое действие в моменте.

Есть другой способ выбирать.
Исходя из возможности привнести пользу. Но смотреть не на размер пользы, а на то, кто ее может принести.
В госпиталь поедут и другие хирурги, там нужны любые умелые руки. Заменить сына в заботе о собственном отце в эти месяцы не сможет никто.

У Цветаевой в 1932 года есть хорошая фраза про это. Она написала своей подруге примерно следующее: “Работать я готова, но только свою работу, ибо ни на какую, кроме своей, неспособна …». Переводить чужие стихи и писать рецензии могут многие. Ее стихи за нее не напишет никто.

Принцип выбора сводится к достаточному простому подходу: делать то, чего не может никто, кроме тебя. Приносить пользу именно в том, в чем никто кроме тебя эту пользу принести не сможет.

Стоит нам увидеть, что кто-то живет не так или дело идет не так, и сразу тянет вмешаться. Дать непрошеный совет, взяться переделать, воздействовать. Почти всегда из лучших побуждений и в полной уверенности, что знаем, как надо.

Хотя и человек, и его дело шли своим ходом еще до нас. Как и весь мир вокруг: он был до нас, работал без нас и обойдется после. Думать иначе - это большая глупость.
Как только мы вмешиваемся - мы лезем со своим в то, что и так как-то работало.

Вот только за провал и за успех спрашивают совсем по-разному.
Затеял человек перемены, они не пошли, и его поминают этим годами, разбирают по косточкам. Удались бы, отделался бы сдержанным спасибо, которое скоро забудут.

Удачная сложная операция у хирурга это норма, о ней и не вспомнят. Одна роковая ошибка часто перечеркивает всю карьеру. Мы беремся за дело из добрых побуждений, но за неудачу бьют наотмашь, а за успех благодарят вполголоса.

Поэтому прежде чем взяться переделывать чужую жизнь, чужой проект или отлаженный процесс, стоит иметь твердые основания, что не станет хуже. Одних добрых намерений мало.

Не зря и 8 из 10 заповедей, и клятва врача, и таблички в любом парке начинаются с «не»: не убий, не укради, не сори, по газонам не ходить. НЕ навреди.

Это не призыв занять пассивную позицию в жизни. Когда ребенок бежит к дороге, раздумывать некогда. Но чем сильнее хочется все переделать, тем весомее должны быть доказательства, что мы не навредим.
И человек, и любой проект, и любой процесс, в общем и целом, обойдутся без нашего вмешательства.

Нас с детства учат быть активными и не проходить мимо, и это правильно. Удержаться же и дать жизни идти своим ходом бывает куда труднее, ведь зачастую воли на это нужно больше, чем на любое вмешательство.

Я думаю, что в этом и есть определенная житейская мудрость: не вмешиваться и дать жизни сделать свое дело самой.

Предприниматель по профессии, гражданский активист по вывеске.

Он зарегистрировал «Ассоциацию предпринимателей города N» - НКО. В штате один человек: он сам как председатель, он же бухгалтер и единственный сотрудник.
Но с администрацией и в СМИ неизменно говорит не от себя, а «от имени предпринимательского сообщества города», которое ни разу не собирал даже на общее собрание.

Формально все чисто: зарегистрировать ассоциацию так же просто, как открыть ИП, нужно лишь выбрать название, вписать в устав любые благородные цели и с этого дня говорить от имени целого пласта людей.
За названием часто нет никого, кроме самого основателя: ни членов, ни мандата от тех, кого он якобы представляет.
Но статус «голоса сообщества» дает то, чего не дает статус рядового предпринимателя, ощущение стояния за пьедестале с микрофоном. Создать нко ведь куда проще, чем карабкаться, доказывая свою необходимость, внутри действующих и реальных механизмов: министерств, ведомств, партий, общественных, торгово-промышленных палат и так далее.

Из статуса особого случая вытекает и второе: обычные правила, по этой логике, уже не для него.
Участвовать в конкурсе на грант можно, но ведь дело его правое, а за спиной целое сообщество и огромная экспертиза, пусть оно и умещается в одном кабинете, а то и вовсе лишь на бумаге. И поэтому для его ассоциации нужны особые условия, непременно прямое финансирование, без конкурса и отчетов, а еще лучше превращение его нко в подразделение государства. Только, чтобы все было, как хочет этот человек, но праздник самолюбия оплачивало государство.

Именно такие люди чаще и громче всех обивают пороги ведомств: сначала с просьбой, потом с требованием их профинансировать. Сфера значения не имеет: творчество, наука, спорт, реабилитация, механизм всюду один. И мечта одна: переложить на государство все расходы, которые они сами себе придумали. Расходы, которые часто не имеют никакого отношения к делу, ради которого организация вроде бы создана. Таких людей на этом пути встречаешь очень часто.

Только ассоциацию открыл сам предприниматель, по собственной инициативе, и содержать ее - его дело, а не обязанность государства. Проигрывает от такой логики прежде всего сама идея независимого сектора, где вес имеет дело, а не самопровозглашенный статус.

И самое главное.
Общественный сектор не сектор государства. Они соседствуют, но не перетекают друг в друга. И не должны быть строго зависимы друг от друга. Ключевая идея НКО - самоорганизация.
Быть рядом с государством, пользоваться мерами поддержки - да, перетекать в него - нет. Дистанция здесь критически необходима.

Устроил себе отпуск в умиротворенном месте, наедине с собой.

Человек я по натуре тревожный, как это сейчас называют, генерализованно. Поэтому нам, тревожникам, полезнее всего подолгу оставаться в одиночестве. Желательно не брать в руки телефон. Еще лучше забраться в какую-нибудь глушь. Смотреть в окно или в потолок. И постоянно преодолевать желание убедиться, что мир не рухнул, заглянув в мессенджер.

Но рабочим процессам плевать на мою самотерапию, так что за телефон я все-таки берусь. И все же времени наедине со своими мыслями хватает. И они приходят. А значит возникает возможность зафиксировать их здесь.

Подумал я о природе чувств к другому. О том, что даже в прекрасном состоянии влюбленности жизнь обошлась с нами довольно жестко.

Чувство приходит к нам само. Мы встречаемся с кем-то взглядом на этаже, в лифте, на улице, и мозг, не спрашивая нас, решает за нас: вот он, наш человек. С этого момента мы в западне собственных чувств. Заложники поневоле.

Внутри нас за долю секунды вскипает гормональный коктейль. Сначала он прогоняет это лицо через память: с похожими людьми нам было тепло или больно? Почти сразу участок, который отвечает за тревогу, выносит приговор: свой или чужой, бежать или тянуться. Следом вступает дофамин. Отвечает он не за само удовольствие, как принято думать, а за его предвкушение, и тянет нас к человеку раньше, чем мы успеваем узнать его имя. Тело подхватывает: норадреналин разгоняет сердце и сужает внимание до одного лица, отчего все вокруг будто меркнет.

Если доходит до общения, то включается окситоцин - гормон удовольствия от близости работает как цепь и привязывает нас к другому. Формируется зависимость.
И все это успевает случиться разом. В моменте. Без права выбора. Просто данность. Получите, распишитесь.
И вот в чем лютая несправедливость. Мозг нас не спрашивает. «Любовь зла, полюбишь и козла». Вот тебе человек. И все на этом.

А если мы решаем отвыкнуть, стереть человека из головы, на это уходит много сил. Процесс противоположный естественному. Крайне ресурсозатратный.
Это как ледяная горка во дворе. Вниз скатываемся легко само по себе, а наверх карабкаемся.

Связь между клетками, по которой бежит мысль о человеке, на биохимическом уровне становится такой крепкой, что просто так ее не разорвать. Чтобы отвыкнуть, эту дорожку нужно каждый день обходить стороной и протаптывать рядом новую, пока старая не зарастет. Приходится обманывать мозг: избегать и подсовывать ему что-то взамен. Хочется написать? Нельзя. Тянет посмотреть сторис? Лучше пробежать пару-тройку километров, отпускает. И любых возможных пересечений стоит избегать.

Справедливо? Нет. Но почему так задумано природой? Вход без спроса, а на выходе нас ждут терапия, боль и порой годы жизни.

На весах жизни часто встает выбор: разум («мне это не нужно, не получится») или «сердце» (мозг, зов природы в чистом виде).
Чаще, особенно с опытом, принято доверять разуму, а не «сердцу». Просчитывать схожесть ценностей , жизненные обстоятельства, да и вообще примерить все, что можно.

А вдруг природе на самом деле виднее?
И мы просто очень часто зря прем против ее естественной гравитации.

Сегодня в России День молодежи. В такие дни принято повторять, что молодость не возраст, а состояние души.

Молодость и вправду измеряется не цифрой в паспорте, а тем, насколько человек еще способен удивляться, начинать заново и верить, что главное у него впереди. Это возраст не тела, а отношения к миру: пока в этом отношении живут открытость и немного дерзости, человек молод, в какие бы годы он ни жил.

Есть в молодости особая щедрость, которую с годами понимаешь все яснее: она получает больше, чем тратит. Ошибки в эту пору не приговор, а опыт, поражения забываются быстро, а на мечту хватает и сил, и времени, потому что само время кажется бесконечным.

Праздник этот не только про тех, кому сегодня от четырнадцати до тридцати пяти. Это и про связь между поколениями. Про то, что старшие могут передать молодежи.

Лучшее, что одно поколение способно сделать для другого, это не оградить его от мира и не построить за него дорогу, не реализовать собственные мечты, а держать двери открытыми и идти рядом, пока младший сам выбирает, в какую из них войти.

С праздником каждого, кто молод по годам, и каждого, кто остается молод душой.

Думать, что прав и терять годы.

Это главное, что я вынес из картины «Молчание» Скорсезе, которую пересматриваю третий раз. Медленный фильм на любителя. Но дело не в этом.

Семнадцатый век, иезуиты везут христианство в Японию, где за веру пытают и казнят с конца 16 века. Священник смотрит на муки своих людей-христиан, молится и ждет, что Бог отзовется. Бог молчит. Это молчание и дало картине название.

В нем меня зацепили две мысли.
Первая про почву. Бывает, что мы привозим прекрасное семя, в котором не сомневаемся ни секунды, а земля его просто не принимает: она живет по своим правилам и растит только свое. В фильме это зовут болотом. Им называют и тот факт, что в разной земле не всходит одно и то же.

Прежде чем вложить в дело годы, силы и деньги, стоит смотреть не только на семя, но и на землю. Так бывает с рынком, которому не нужен наш продукт, и с человеком, которого мы годами пытаемся переделать. Чаще мы влюблены в свое зерно и не хотим видеть, что почва под ним мертвая.

Вторая мысль про веру. Слепота, направленная внутрь. Японские крестьяне держались за христианскую «веру», но вовсе не за то, что им привезли: они верили во что-то наполовину придуманное, толком не понимая, во что.
Она из гениальных фраз в завершающем диалоге между двумя священниками звучит следующим образом:

«…Да, они страдают и умирают, и они верят, но они верят вообще не в того Христа, которого знаешь ты. Они умирают за него, но для них Сын Божий – это солнце, которое восходит по утрам» - воскрешаясь каждый день.


Так устроены многие наши убеждения. Часто, громче всего мы спорим про то, чего сами не разбирали, про экономику, политику, отношения или про то, как растить детей. И чем сильнее уверенность, тем полезнее спросить себя, что из этого мы видели своими глазами, в чем разобрались, а что приняли с чужих слов.

Фильм ответа не дает, и заранее его не знает никто.

Но мы, люди, раз за разом зарываем слепые убеждения в болото и ждем всходов.

Вокруг всегда есть люди, которые при каждой встрече начинают упорно тебе отчитываться, хотя ты их даже не спрашиваешь: дела идут прекрасно, и все значимое вокруг случилось благодаря им.

Этим людям обычно вообще плевать, что у собеседника на душе, они расстреливают тебя своими «достижениями» из всей обоймы, хочешь ты этого или нет.

Мы слушаем и иногда даже по началу верим. Такую подачу легко собрать на ходу, а проверить обычно нечем, но за ней очень часто не стоит ничего.

Психолог Делрой Полхус семь недель подряд сводил незнакомых людей в небольшие группы. На первой встрече тех, кто привык себя приукрашивать, считали уверенными и знающими. К последней встрече их оценивали уже крайне плохо. Раскусывали рано, их обаяние лишь оттягивало неизбежный момент узнавания.

А стоит этот образ дорого. Снять его нельзя ни на день, и он постоянно тянет силы: держать выдуманного себя тяжелее, чем быть настоящим. К этому часто добавляется трата денег, ведь картинку приходится подтверждать, и раздражение окружающих, которые все равно видят разрыв между словами и делами.
В конце концов на смену раздражению приходит смех. Невидимый для «достигатора» он распространяется среди его знакомых и начинает быть фоном человека, поменять который очень сложно.

Грим испаряется, едва человек перестает играть. И смыть его стоит как можно быстрее, а лучше вовсе не наносить. Общественное мнение, как репутация, идет долгим остаточным шлейфом за нами.

А ходить без маски - это не способ стать скромнее, это способ перестать оплачивать спектакль и вернуть силы прежде всего себе.

Друзья, будьте собой.

Периодически в разговорах с разными людьми я сталкиваюсь с одной и той же сценой. Человек довольно прямо просит привлечь его к каким-нибудь инициативам или проектам. При этом он уже где-то работает.

Само по себе это нормально, ситуация житейская. Но очень часто причиной названа невероятная несправедливость со стороны работодателя. «Я классный, он дурак, меня недооценивают». И дальше человек начинает словесно уничтожать того, кто как минимум дает ему возможность зарабатывать.
В этих историях меня удивляет даже не то, что люди считают себя лучше, чем они есть. И не то, что они верят в справедливость мира.

Удивляет сама стратегия. Человек предлагает свою кандидатуру будущему работодателю, поливая грязью текущего и расхваливая себя как единственного недооцененного сотрудника, который непременно заслуживает высокую должность с большим окладом и премиями каждый день.

У меня к таким людям два вопроса. Как с таким заходом можно рассчитывать, что будущий работодатель вообще позовет человека в команду? И зачем ему сотрудник, который завтра точно так же будет визжать на сторону про несправедливость и про то, какая сволочь тот, кто платит ему деньги?

Если мы решаем уходить, важно уходить красиво и не хлопать дверью. Тем более что иногда в эту же дверь приходится стучать снова. Да и двери нынче часто стоят по соседству.

Про экспертизу

Почти в каждой организации есть человек, который пятнадцать лет на одном месте и потому считает себя экспертом высшего уровня. Спорить с ним тяжело: за спиной стаж, должность и спокойная уверенность, что все это он уже видел. И мы почти всегда принимаем эту уверенность за знание.

А зря, потому что экспертиза растет не от количества прожитых лет, а от цикла, который проще всего разглядеть на простых вещах. Повар пробует соус, чувствует, что пересолил, и в следующий раз солит меньше. Программист запускает код, тот падает с ошибкой, он находит причину и запускает снова. Боец пропускает удар на спарринге, тренер показывает, где он открылся, и в следующем раунде он уже закрыт. Во всех трех случаях крутится один и тот же круг. Приведу обратный пример из моего любимого общественного сектора. Человек руководит некоммерческой организацией. Он решил, что теперь представляет интересы целого слоя людей. Представляется не совещаниях экспертом с 10 летним стажем. А по факту экспертизы - ноль.

Потому что важнейшее звено экспертизы строится на обратной связи от проделанной работы.
Получать честную оценку и потом переделывать сделанное тяжело, поэтому его так легко перестать крутить.

А как только он останавливается, его место занимает чувство, которое изнутри неотличимо от мастерства. Дело идет гладко и привычно, сомнений нет. Это и есть та самая уверенность
пятнадцатилетнего ветерана своего рабочего места.

Он не врет, называя себя экспертом: он правда так себя ощущает. Просто привычка чувствуется точно как умение, а проверить разницу ему негде. Сверху не поправят, снизу не поспорят, а результат его решений виден в лучшем случае через годы.

Поэтому повышение экспертизы держится не на стаже и не на уверенности, а на одном простом цикле: результат, оценка этого результата, работа над ошибками, новый результат. Пока этот круг крутится, человек растет, в мастера можно выйти хоть за три года. Когда он встал, остаются одни прожитые годы, а сами по себе годы не учат ничему.

— Желал бы я знать, как ты с своею любовью к щуке подъедешь! — расхолаживал его ерш.
— Я, брат, подъеду! — стоял на своем карась, — я такие слова знаю, что любая щука в одну минуту от них в карася превратится!
Что за слова, спрашивает ерш.
Карась отвечает:
— Да просто спрошу: знаешь ли, мол, щука, что такое добродетель и какие обязанности она в отношении к ближним налагает?
— Огорошил, нечего сказать! А хочешь, я тебе за этот самый вопрос иглой живот проколю?
— Ах, нет! сделай милость, ты этим не шути!

А заканчивается все так:
При этих словах карась вдруг почувствовал, что сердце в нем загорелось. В одно мгновение он подобрал живот, затрепыхался, защелкал по воде остатками хвоста и, глядя щуке прямо в глаза, во всю мочь гаркнул:
— Знаешь ли ты, что такое добродетель?
Щука разинула рот от удивления. Машинально потянула она воду и, вовсе не желая проглотить карася, проглотила его.
Рыбы, бывшие свидетельницами этого происшествия, на мгновенье остолбенели, но сейчас же опомнились и поспешили к щуке — узнать, благополучно ли она поужинать изволила, не подавилась ли.
А ерш, который уж заранее все предвидел и предсказал, выплыл вперед и торжественно провозгласил: — Вот они, диспуты-то наши, каковы!

Салтыков-Щедрин, «Карась-идеалист», 1884.


Карась искренне верит, что у правды есть слова, от которых хищник перестанет быть хищником. Он эти слова находит и произносит вслух. А щука глотает его машинально, даже не расслышав вопроса про добродетель, без всякой злобы, просто мимо проплывал обед. Рыбы вокруг кидаются к щуке, проверить, не подавилась ли. Про самого идеалиста забывают в ту же секунду.
Ерш все предвидел заранее, и в конце ему остается лишь торжествующе развести плавниками.

А мы, читая, невольно примеряем роли.

И кто в этой заводи мы?

Часто человек находится рядом с теми, кто ему по сути чужой, и пытается собрать из этого что-то прочное. Но прочного не выходит: слишком разные миры, слишком мало общих ценностей. И все равно мы держимся почти за любое общество, лишь бы не оказаться в одиночестве.

Быть одному и правда тяжело. В тишине легко почувствовать, что теряем опору, и кажется, что в одиночку нам не справиться. Но связи, в которые мы входим от страха, редко дают то, что нам нужно. Это касается всего: работы, дружбы, личной жизни.

Кто боится остаться один, тот старается всем нравиться, ждет постоянного одобрения и живет с тревогой, что его вот-вот оставят.

Умение быть одному не уводит от людей, а ведет к ним. Когда мы способны остаться наедине с собой, нам не нужно цепляться за кого попало, лишь бы не остаться за бортом. Появляется спокойная разборчивость.
Своих мы узнаем по простому признаку: рядом с ними легко. Ничего не давит.

Поэтому путь к своим людям начинается со встречи с самими собой, наедине,
которую мы научились выдерживать. Сначала она перестает пугать.
Потом в ней становится слышно, кто рядом не случайно.

Посмотрел новый фильм о Майкле Джексоне. В отличие от многих картин о нем, это кино не столько про сцену и лунную походку, сколько про семью, про отношения Майкла с родителями. Прежде всего с отцом: Джозеф Джексон, менеджер семейной группы, делал из сына звезду ремнем и муштрой. Сам Майкл рассказал об этом еще в девяносто третьем, в интервью Опре Уинфри (самой известной телеведущей Америки).

Вышел из зала с мыслью проверить, кто еще из людей, добившихся высот, переживал подобную судьбу. Потому что в последнее время складывается ощущение, что на пьедесталах часто стоят глубоко несчастные с детства люди.

Интернет помог собрать ряд подбитых детей быстро. Бетховена спившийся отец поднимал ночами к клавиру, мечтая продать публике второго Моцарта. Самого Моцарта отец не бил, он просто превратил шестилетнего мальчика в гастрольный проект и контролировал его жизнь до взрослых лет. Дали назвали именем умершего старшего брата и водили на его могилу, объясняя, что он его воплощение. Чехова отец порол и с рассвета ставил в лавку, позже Чехов писал брату, что деспотизм и ложь исковеркали их детство. Горького дед порол до беспамятства. Сегодня отмечается день русского языка, поэтому обсуждать отношения между Пушкиным и его отцом не станем.

Из ныне живущих примеры нашлись быстро - Илон Маск, по его собственным словам, годами терпел психологические издевательства отца. А чемпион по теннису Агасси начинает автобиографию с признания, что ненавидит теннис, в который его насильно загонял отец.

Глядя на этот ряд, можно подумать: чтобы ребенок стал великим, нужно, чтобы родители над ним издевались и лепили великого через надлом. Но это не так.

Перед нами ошибка выжившего. Мы видим десяток доехавших до сцены и не видим миллионы сломанных, которые никем не стали.

Жестокость дает ребенку тысячи часов навыка и зудящий мотор «докажу», дыру, которую человек потом всю жизнь заливает работой, достижениями, вредными веществами. Но дыра эта никогда не заполняется до конца.

Ребенку для обучения мастерству нужны требовательность со стороны взрослых. Это правда. Весь вопрос, кто стоит рядом: тиран, который ломает, или взрослый, который умеет требовать, не отнимая детства и давая поддержку.

А сколько детей сломалось молча на каждого, кто доехал до пьедестала, мы не узнаем никогда.

Про лестницу потребления.

Есть способ читать экономику без графиков и сводок: смотреть, как устроен быт.
Потребление услуг похоже на лестницу. Когда доход растет, мы постепенно выносим домашние дела на рынок. Сначала ужин в кафе по праздникам, потом регулярно по выходным,затем завтраки и обеды вне дома без повода и "почему бы и нет". Маникюр сначала делаем сами, потом у знакомого мастера на дому, потом в салоне. Уборка, готовка, ремонт, доставка: по мере роста дохода все это переезжает от нас к другим людям.

Логика простая. Услуга это размен денег на время. Чем дороже стоит наш собственный час, тем выгоднее купить чужой.
Интересное начинается, когда люди решают экономить. Потому что спуск по лестнице, как правило, не зеркален подъему. У него свои законы.

Первый: привычный уровень жизни защищается до последнего. Сначала в ход идут сбережения и подработки, и только потом пересматриваются расходы. Человеку очень болезненно отказываться от той нормы жизни, к которой он привык.

Второй: спуск идет ступенями. Сначала сохраняется та же жизнь, но дешевле. Тот же ужин вне дома, но в кафе подешевле, тот же маникюр, но у частного мастера на дому, а не в салоне. Целая категория расходов сбрасывается только тогда, когда становится ясно, что экономить придется неопределенное время, а не пару месяцев. Вот тогда выясняется, что кино можно посмотреть и дома, без ресторанов несложно обойтись, а маникюр вполне реально сделать себе самой.

Третий: невидимое режется раньше видимого. Первым дешевеет то, чего не видят окружающие: качество содержимого холодильника, новые покупки домой. А кофе с собой, одежда на выход и даже хороший телефон держатся долго. Экономисты называют это эффектом помады: мелкие радости и привычные атрибуты в период экономии не исчезают, а становятся важнее, потому что замещают крупные покупки, которые не случатся.

Четвертый: взрослые экономят на себе раньше, чем на детях. Кружки, репетиторы, иные расходы на ребенка сдаются в семейном бюджете последними.

Это законы того, как идет спуск по лестнице. Но у спуска есть и внешняя сторона: каждая ступень оставляет на рынке заметные следы, и по ним можно диагностировать состояние экономики, не заглядывая в статистику доходов.

На верхних ступенях привычки сохраняются, но исполняются дешевле: дискаунтеры растут быстрее остальной розницы, а в кафе средний чек поднимается при том же числе гостей. Такой рост чека обманчив: дорожает меню и исчезают мелкие случайные визиты, а редкий поход превращается в событие, на котором не сильно экономят, так что выручку тянут вверх цены, а не люди.

Ступенью ниже спрос дрейфует к базовому: мастера уходят из салонов в частную практику на дом, и клиенты следуют за ними, а готовая еда из магазина теснит рестораны. Еще ниже домохозяйство забирает функции у рынка обратно: растут продажи товаров, позволяющих делать своими руками то, что раньше покупалось как услуга, и расцветает одна из немногих услуг, выигрывающих от экономии: починка техники и вещей. Отремонтировать старое выгоднее, чем купить новое.

У этого движения есть и структурное следствие: вымирание середины. Устойчивыми оказываются края, дешевый сегмент и премиум, а средние рестораны, салоны и бренды попадают под двойное давление: издержки у них растут, а клиент уходит ниже по лестнице.

А если нужен один - единственный бытовой индикатор, то это расходы на детей. Семьи держат их дольше всего, поэтому именно по ним видно, где заканчивается оптимизация и начинается настоящая экономия. Падение спроса на услуги для детей - плохой сигнал.

Впрочем, лестница тем и хороша, что работает в обе стороны. Когда движение разворачивается вверх, статистика заметит это с опозданием, а быт покажет сразу: мастера вернутся в салоны, и покупать чужой час снова будет выгоднее, чем тратить свой.