Я сказал человеку, что он меня подвёл. Потому что он меня подвел.

Спорить он не стал. Сказал, что слышит мою злость, что злость моя валидна, что ему жаль, что я это так воспринял, и что в таком тоне он говорить сейчас не готов.
Формально безупречно. Ни одного грубого слова. А вышел я из разговора так, будто меня обокрали, и объяснить этого не мог.

С хамом так не бывает. Хам наорёт, и всё понятно: он неправ, ты злишься, вопросов нет. Грубость хотя бы оставляет тебе твою версию событий.

А здесь так не получится. Я хотел сказать, что он поступил по-свински, но все слова для этого разговора уже заняты им. Он говорит про границы, про безопасность, про то, что не обязан нести чужие эмоции. Роли распределены до того, как я открыл рот: он бережный, я агрессор.

И выхода из этого нет. Любое моё возражение подтверждает обвинение. Скажу «не прикрывайся границами», значит, я их нарушаю. Повышу голос, значит, со мной и правда небезопасно. Промолчу, значит, вопрос закрыт.
При этом сам по себе язык хороший. Его придумали в кабинете психолога.
Потом язык вышел за пределы кабинета и достался всем подряд. В том числе тем, от кого он должен был защищать. Инструмент защиты в руках нападающего работает как оружие.

Поэтому претензия у меня не к психологии. Я-концепция, бережное отношение друг к другу и право сказать нет придумали не от скуки.
Претензия к тем, кто выучил слова и не сделал ничего из того, ради чего эти слова существуют. Терапия не сделала таких людей лучше. Она сделала их неуязвимыми.

«Мне сейчас неудобно это обсуждать» я тоже говорил не всегда потому, что было неудобно. Иногда потому, что фраза закрывает разговор и выглядит при этом прилично.

Грубость честнее: наорал и ушёл, счёт закрыт.
Здесь другое. Человек выучил язык заботы ровно затем, чтобы заботиться больше не приходилось. Из разговора он выходит не просто чистым, а морально выше тебя, и ты потом ещё неделю ходишь и думаешь, что с тобой не так.

Это не бережное общение. Это лицемерие, которое научило быть подлецом, но нести безупречную маску.