Уравнение оптимизма

Сибил сидит на переднем сиденье машины рядом с Гарольдом. Она вне себя от ярости. Они потратили уже целых полчаса, пытаясь найти расположенную неподалеку улицу. Сибил злится не потому, что они не могут найти эту улицу, а потому что Гарольд пытается отыскать ее сам, не желая останавливаться и спрашивать кого-либо. Сибил злится, потому что рассматривает его поведение со своей позиции. Если бы за рулем сидела она, то сразу, когда она поняла, что не знает дороги, остановилась и попросила, чтобы ей кто-то помог и сейчас они уже сидели бы у своих друзей вместо того, чтобы ездить по кругу и зря тратить время. Сибил не смущается, когда ей нужно что-то узнать у незнакомых 80 людей, и поэтому ей непонятно поведение ее мужа. Но с точки зрения Гарольда, лучше ездить кругами, но найти правильное направление самому. Ему неприятно, когда приходится прибегать к помощи кого-либо, поэтому он всегда старается избежать этого и сохранить статус мужчины, который может полагаться только сам на себя.

Почему существует так много мужчин на свете, которые не желают спрашивать и узнавать о подобной информации? Но тогда у нас возникаем совершенно правомерный вопрос, почему совершенно по-иному ведут себя многие женщины? Здесь задействован парадокс независимости и опоры на собственные силы, и появляются два одновременные и разные метасигнала, когда запрашивается и дается информация. Большинство мужчин фокусируется на одном сигнале, а женщины совершенно на другом. Когда вы сами предлагаете информацию, то она содержит в себе сигнал и сообщение. Но тот факт, что у вас имеется эта информация, а у спрашивающего — нет, также способствует посылу метасигнала превосходства.

Если отношения в своей основе является иерархическими, тогда человек, обладающий информацией, как бы поднимается по лестнице еще на одну ступеньку, потому что обладает большими знаниями и компетентностью. С подобной точки зрения нужно найти самому дорогу, чтобы сохранить собственную независимость, которую мужчины считают неотъемлемой частью самоуважения. Если самоуважение может сохраниться за счет лишних километров пути — что ж, игра стоит свеч.

Так как метасигналы и откровения не выражаются слишком явно, о них вообще сложно рассуждать. Когда Сибил спрашивает Гарольда, почему нельзя остановиться и узнать у кого-либо правильную дорогу, он не может ей четко ответить. Он говорит, что не имеет смысла никого спрашивать, потому что люди могут точно не знать, где расположена нужная им улица и послать их в неправильном направлении. Теоретически все правильно. Существует множество стран, как например, Мексика, где вам могут указать неправильное направление) но ни в коем случае не отказать в нужной вам информации.

Но Сибил не устраивают подобные объяснения — она их просто не понимает. Сибил ясно, что кто-то действительно может дать им неправильный ответ, однако это может случиться весьма редко. Но если даже произойдет подобная вещь, они не будут в худшем положении, чем то, в котором они находятся сейчас. Их различные подходы к этой проблеме можно объяснить следующим: Сибил считает, что если человек не знает правильного ответа, он просто скажет: "Я не знаю". Это же так легко! Но Гарольд считает унизительным отвечать: "Я не знаю", и поэтому уверен, что ему могут показать неправильное направление.


Дебора Таннен
Ты меня не понимаешь

Я сейчас читаю очень интересную книгу американского психолога (Джудит Герман. Травма и исцеление: последствия насилия – от абьюза до политического террора., М., 2022) которая исследует ПТСР в истории, когда такой диагноз, посттравматическое расстройство, возник. В частности, она описывает ситуацию Первой Мировой войны, британскую ситуацию, и рассматривает конкретного человека, который будучи на фронте, публично высказался пацифистским образом и практически мог быть обвинён в предательстве. Он был отправлен в психиатрическую больницу, для того чтобы его исследовали, но важно то, что через какое-то количество времени он вернулся на фронт, оставаясь убеждённым пацифистом. Но он вернулся и ровно из-за того, что существуют его товарищи, которые находятся в этой ситуации, и фронтовое братство оказывается ценнее и важнее твоих убеждений. И это означает, что история про лояльность к группе — это очень сильная вещь, которая появляется в ситуации войны вот таким вот образом. И не только войны, собственно говоря, разве вся история тюрьмы не такая же? Там же тоже есть общак, организации и лояльность, хотя тут тоже стоит подумать, чем мафия отличается от корпорации и чем корпорация отличается от солдатского братства. Это тоже форма лояльности сообществу со своей ценностью, которая предполагает изменение поведения каждого и свой собственный внутренний контроль за поведением в отношении к твоей группе. Но что касается женщин, то у них такого не было, то есть в этих мелодраматических текстах женщина должна быть лояльна только семье. И как только она не лояльна ней, то у неё что-то нехорошее и случается, то есть она должна быть верна своему семейному предназначению, будучи матерью.


Светлана Адоньева
Хаос и новый договор

И тут мы перейдём к гендеру. Была у меня идея о том, что мы существуем внутри нашей дискурсивной формации, внутри способа говорения мира, который разделяем и который заложен в языке. Есть такая вещь, которую я назвала «мелодраматической модальностью», позаимствовав термин у театральных критиков и кинокритиков, когда они, исследуя мелодраматическое, утверждали, что это не жанр, а способ видения. В начале 1990-х годов мы с Натальей Михайловной Герасимовой делали книжку «Городская баллада и жестокий романс», и у нас случилось странное несовпадение. Никто не знает фольклор, никто не читал былин — не никто, но очень мало, всего несколько процентов русскоговорящего населения. Никто не знает, как они выглядят, а вот балладу с романсом знают все, и чаще всего, говоря про фольклор, думают именно про эту форму: «Как на кладбище Митрофановском отец дочку зарезал свою». «На паперти плачущая старушка», «По Дону гуляет казак молодой», вот всё это. Мы эти тексты опубликовали, долго их анализировали, но что не укладывалось в голове? Оказалось, что именно эти сюжеты сшивают всё общество, пластинка ли это поёт, Каменский ли пересказывает и ставит… И эти сюжеты и этот способ говорения оказывается общим. Например, современные российские сериалы пытаются выскочить из мелодраматического, но при этом в какой-то момент всё равно появляется «женщина в трудных обстоятельствах», оклеветанная жена или что-нибудь в этом роде. Так вот, когда я анализировала эти конфликты, то мужские и женские позиции не совпадали только в одном: мужской выбор внутри мелодраматической модальности или, можно сказать, реальности — это выбор между принадлежностью к мужской группе и любовный или семейный выбор, который всегда будет вторым и который всегда будет оценён негативно. «Нас на бабу променял» и бултых княжну в «набежавшую волну».

<В балладах> бывают и зарезанные матери, но чаще - отцы. Хотя наше прекрасное наследие даёт не отцеубийство, а сыноубийство, и это тоже существует внутри этого дискурса, потому что Иван Грозный убивает своего сына, Сталин делает так, что его сын убит, Пётр I убивает своего сына, Илья Муромец, опять-таки, убивает своего сына. Это располагается внутри сюжета. Но если посмотреть на то, почему они убивают своих сыновей, то там всё равно будет лояльность своей мужской группе и неким ценностям своей группы - братвы, партии и так далее. Есть я и моя мужская принадлежность — группа, и есть мой отдельный выбор, за который я буду наказан, если я его совершил. И это тоже такое специальное тяжёлое наследие, потому что из этого довольно сложно выйти, потому как домохозяйство не построишь, если всё время будешь находиться на стороне партии, группы, шайки, сообщества и корпорации, а не на стороне того дома, который ты выстраиваешь, и это тоже любопытно.

Идеология до тех пор идеология, пока она не стала мифологией, то есть пока ты в неё не вошёл и это не стало частью твоей реальности, не слилось с реальностью. Соответственно, как мне представляется, одна из самых болезненных вещей — это как раз подменённая реальность, а не идеология. То есть государство сделало своё дело, но ты мог принять или не принять, и ты каждый раз принимаешь или не принимаешь то, что тебе предлагается. И здесь очень трудно быть одному. Потому что, когда ты родился, ты маленький и тебя, с одной стороны, повели на кладбище и поговорили там с покойной бабушкой, и у тебя этот опыт есть, а с другой стороны, пошли с цветами на 9 мая и там рассказали про героев, и этот опыт у тебя тоже есть. И у тебя ещё нет возможности рефлексии по поводу этого опыта, это просто становится частью твоего чувственного мира, это происходит. И современные родители, которым 35–40 лет, продолжают делать то же самое — они ведут своих детей 9 мая возлагать цветы, что означает, что они длят ту конструкцию, которая сначала была построена на Марсовом поле, а потом разрослась, укрепилась и стала работать, как большой механизм по производству советских людей со встроенным священным.

Это воронка - в том смысле, что мы создали какую-то конструкцию, и эта конструкция захватывает всё новые и новые объекты, создавая коллективное священное, где Ленин продолжает лежать там, где он лежит, и над ним располагается Кремль с правительством, и Родина-мать в центре, с мечом. Отметим, это такая специальная мать, которая, в принципе, конструируется тогда же, когда создаётся гендерное разделение, выстроенное в советское время, а именно женщины — матери, а мужчины — воины. Это абсолютно советский продукт, причём начинающийся в 1930-е годы, а сейчас уже практически повсеместный. Гендерная конструкция дореволюционной России была намного сложнее, чем принцип М/Ж с назначенными ролями. А вместо Больших матерей «на местах» стоят фаллические замены в виде обелисков. По всей стране. Нет такого поселения, где бы не было этой конструкции. То есть площадки готовы, они построены. И тем интереснее то, что с ними сейчас происходит, - а с ними нечто стало происходить. «Вести с полей»: мои коллеги, которые в этом году ездили в экспедицию на русский Север, в нескольких местах обнаружили, что обелиски сняты, а на месте обелисков в центре деревни или поселения оставлены стелы из чёрного камня, практически кладбищенского, на которых выбиты имена как тех, которые погибли во время войны, так и тех, которые умерли потом, но в войне участвовали.

А теперь давайте встанем в позицию инопланетянина, который прилетел и видит, что в центре поселений располагаются гробницы и кенотафы с начертанными мужскими именами — женских там нет, прошу обратить внимание.

Забота о себе возможна лишь при условии, что вы сосредоточены на себе. Забота обозначает осознанное отношение к своим потребностям и ответственность за восстановление или улучшение здоровья, как физического, так и психологического.

Благодаря заботе о себе можно прожить наполненную уверенностью и любовью к другим жизнь. Как известно, нельзя налить из пустого сосуда. И если провести аналогию, забота о себе в первую очередь наполняет вашу чашу, чтобы позволить вам позаботиться о других.

Нередко заботу о себе путают с потаканием своим желаниям, но это разные вещи. Забота о себе способствует благополучию, в то время как потакание приносит лишь кратковременное удовлетворение и может привести к нейтральному или негативному исходу. Забота о себе может быть такой же легкой, как поддержание водного баланса в организме, а может быть сложной, как подготовка цикла упражнений для тренировки. Она может быть щадящей, например, когда вы удовлетворяете потребность в отдыхе и рано ложитесь спать или когда берете выходной и выезжаете на природу. Если же подобные передышки происходят все чаще и служат для того, чтобы избежать выполнения задач, что впоследствии вызывает дополнительный стресс и финансовые трудности, вы перешли грань потакания своим желаниям. Забота о себе похожа на искренний разговор с другом, в то время как потакание напоминает дешевые сплетни. Забота о себе побуждает вас вкусно есть до насыщения, потакание позволяет слопать пачку мороженого.

В заботе о себе нашла воплощение истина о том, что вы достойны. Не нужно ждать, пока кто-нибудь решит поделиться с вами любовью, вы можете прямо сейчас подарить любовь себе сами. Уделите время собственному исцелению и росту; чтение этой книги – акт заботы о себе.

Забота о себе не только проистекает из любви к себе, но и укрепляет ее. Это тот же вид заботы, которую вы бы проявили по отношению к любимым людям. Если вы заботитесь о ребенке или о другом близком человеке, вы, вероятно, готовите им здоровую пищу и следите за тем, чтобы они наелись, при составлении распорядка дня отводите достаточно времени для сна, предоставляете возможности для физической активности и социализации, сочувствуете их печалям и боли и празднуете их успехи. Этот отрывок может послужить вам руководством для собственного ухода.

Забота о себе радикальна. Она переворачивает с ног на голову культурную ложь и ложь со стороны газлайтеров о том, что вам нужно измениться, стать кем-то другим, делать что-то другое, ведь иначе вы не получите внимания, не выстроите близкие отношения. Но когда вы живете истиной, утверждающей вашу ценность, вы отвергаете мысль о том, что доброе отношение нужно заслужить. Тихой диверсией вы бросаете вызов ограничениям, наложенным газлайтингом.


Дебора Вайнелл
Газлайтинг – тихое насилие. Как понять, что вы в ловушке манипулятора, как вырваться на свободу и построить здоровые отношения

По словам Гейл Сингер, которая провела много часов в беседах и съемках с Параскевой, она была «инстинктивной феминисткой в том смысле, что она ощущала себя способной — если бы не культурные оковы — на все, на что способен любой другой человек». Даже если Параскева и не использовала слово «феминистка», в ее поступках на протяжении всей жизни можно найти вещи, которые делают описание ее как «инстинктивной феминистки» справедливым.

Здесь стоит вспомнить действия Параскевы на конференции художников 1941 года в Кингстоне. Из всех присутствующих женщин — а их было много — Параскева была единственной, кто возразил против того, что в состав комитета по постановлениям вошли только мужчины. Она произнесла всего два слова: «А где женщины?» Ее вопрос был значимым. Она осмелилась бросить вызов мужчинам, которые уклонились от ответа и отмахнулись от нее, тем самым сделав ее кажущейся помехой в ходе заседания. Помеха или нет, Параскева была полна решимости иметь политический голос.

Разочарованием для Параскевы на конференции в Кингстоне, вероятно, стало то, что все прочие женщины молчали и не поддержали ее. Биографии женщин, участвовавших в конференции, показывают, что Параскева была единственной иностранкой, единственной, кто не была уроженкой Северной Америки или Великобритании; она уже десять лет была чужой, поэтому, возможно, ей было не так страшно высказываться на собрании, где все решения принимали мужчины. Можно только сделать вывод, что порядок мест мужчин и женщин — который Параскева не могла принять — был настолько силен в то время, что ни одна из других женщин не имела смелости высказаться. Параскева могла испытывать хотя бы некоторое удовлетворение от того, что благодаря ее вмешательству в конце концов одна женщина, скульптор Фрэнсис Лоринг, вошла в состав комитета по дальнейшей работе. Этот опыт в Кингстоне подтвердил ее понимание положения женщин в мире искусства ее эпохи, которое она приобрела в начале своей карьеры как художница.

Несмотря на то, что она осознавала место женщин в обществе, ее собственное понимание было в какой-то мере ограниченным, что приводило к огромным противоречиям. Ее беспокоило, что женщины не имели власти на должностях в армии, но она также считала, что женщины физически уступают мужчинам. Она объяснила эту точку зрения в речи о женщинах-художницах, произнесенной в 1959 году в Ридли-колледже в Сент-Катаринс, Онтарио. «Когда я дошла до того момента — в своей работе — когда давно появилось разочарование, я поняла, что вся история живописи настроена против женщин-художниц. Что все ее физическое и интеллектуальное устройство не подходит для того, чтобы собрать в единое целое силы, необходимые для создания действительно важных произведений искусства, сопоставимых с миром искусства, созданным мужчинами».

— Jane Lind, Perfect red: the life of Paraskeva Clark

Семейная сфера с ее ожиданиями относительно того, что женщины будут делать, кем они будут, что они будут обеспечивать, чаще всего является проклятием для творческой работы, которую женщины пытаются выполнять. Поскольку большинство женщин не смогут быть в семье, не заботясь о ней, а быть в ней в традиционном смысле означает затухание, это исключает любую возможность найти свою собственную безопасность в этой сфере. Как хранительницы амбиций, творчества и физического благополучия других, женщины часто имеют мало времени, пространства и энергии для себя.

Как раз когда Параскева почувствовала, что скатывается в задворки художественного мира Торонто, произошло самое худшее: психическое здоровье Бена снова ухудшилось настолько, что в 1957 году ему потребовалась короткая госпитализация. Параскева была опустошена. Она «рыдала и говорила: «Бен, Бен», и беспокоилась, что ему по-прежнему потребуется госпитализация». Она поняла, что он не выздоровеет от своей болезни; всякая видимость нормальности исчезла, и она знала, что в некотором смысле потеряла этого драгоценного сына.

Ее чувство ответственности за Бена, одновременно с попытками быть художницей, укрепило ее ощущение несправедливости порядка вещей, по которому у мужчин есть огромное преимущество. Она верила, что женщина может быть великой актрисой, но не великой художницей. Женщины были обделены, когда дело доходило до живописи; «Бог возложил на женщину все — беременность, менструацию, что еще...». Говоря о положении женщин, Параскева надувала нижнюю губу, махала руками — она говорила всем телом, вибрируя от разочарования и гнева, ее голос был эмоциональным. «Для женщин в этом ничего хорошего. Они не могу быть хорошими художницами. Бог создал их, чтобы они были матерями, и это все... их сердца всегда полны страхов, тревоги или чего-то еще, а в живописи нужно закрываться на ключ от всего». Она ощущала, что если бы она была бесчувственной, то могла бы запереться, как делают мужчины, и просто рисовать — но она не была мужчиной и не могла этого сделать.

— Jane Lind, Perfect red: the life of Paraskeva Clark

Такая интересная жизнь у нее (родилась в Санкт-Петербурге, потом Париж, потом Канада), и к сожалению, снова и снова материнство и быт мешали ей рисовать столько, сколько она хотела
https://en.wikipedia.org/wiki/Paraskeva_Clark#

#искусство

Paraskeva Clark, Maintenance Jobs in the Hangar #6, Trenton RCAF, Station.

1945.

«Виноваты ли женщины?» – заглавие симпозиума о разводах, опубликованного North American Review в 1889 году, было типичным для этого времени примером атаки на женщин. Женщин обвиняли в жадности и эгоизме, в том, что они слишком многого ждут от брака, что у них слабое чувство ответственности, что они ставят общее благополучие ниже своего узкого личного интереса. Даже когда они не подавали на развод, они продолжали свою повседневную борьбу с домашним и сексуальным трудом, которая часто принимала форму болезни и десексуализации. Еще в 1854 году Мэри Николс, американский врач и сторонница семейной реформы, написала:

Лишь один ребенок из десяти был желанным… Огромное число женщин в цивилизованных странах не знакомы ни с сексуальной, ни с материнской страстью. Все женщины хотят любви и поддержки. Но они не хотят вынашивать детей или становиться шлюхами, чтобы эту поддержку получить. В браке, существующем сегодня, инстинктивный настрой против вынашивания детей и любовных объятий практически так же распространен, как любовь к детям, появляющаяся, когда они родились. Уничтожение материнского и сексуального инстинкта в женщине – факт ужасный и патологический.

Женщины пользовались предлогом слабости, хрупкости и неожиданной болезни (мигрени, головокружения, истерии), чтобы уклониться от супружеских обязанностей и опасности нежеланной беременности. То, что это, строго говоря, были не «болезни», а формы сопротивления домашнему и сексуальному труду, доказывалось не только повсеместностью этого феномена, но также жалобами мужей и проповедями врачей.

<...>

Если женщины и не болели, они могли стать фригидными или же, словами Мэри Николс, «приобретали апатичность, отвращает их от какого-либо материального союза».

В контексте сексуальной дисциплины, которая отказывала женщинам, особенно из среднего класса, в контроле над собственной сексуальной жизнью, фригидность и распространение физических болей стали эффективными формами отказа, которые можно было маскировать в качестве более надежной целомудренности, то есть как избыток добродетели, который позволял женщинам побить противников их же картами и представить себя в качестве истинных защитниц сексуальной морали.

Таким образом, викторианские женщины из среднего класса могли отказываться от своих сексуальных обязанностей чаще, чем их внучки. После десятилетий отказа женщин от сексуального труда психологи, социологи и другие эксперты опомнились и сегодня уже не желают сдаваться. На самом деле, сегодня развернута целая кампания, которая во всем винит «фригидную женщину», в том числе и в том, что она не освободилась.


Сильвия Федеричи
Патриархат заработной платы. Заметки о Марксе, гендере и феминизме

Уже довольно давно мы с ридинг-группой читали Герду Лернер, и мне кажется, это одна из очень важных книг для понимания патриархата. Прежде всего ее идея о групповых изнасилованиях как основе патриархата. Именно это, а не физическая сила отдельных мужчин позволяет сохранить статус кво, и похоже, что именно на этой основе развились другие практики группового насилия над женщинами - экономического, психологического, любого. Групповое нападение в том числе позволяет разрушить психику жертвы, ослабить ее и навязать ей оценку себя как неправильной, виновной. Если присмотреться, именно этот процесс воспроизводится на экономическом (также на любом другом) уровне - мужчины выступают организованной группой, чтобы лишить женщин работы, доступа к квалификации, а затем общество и женщина в попытках объяснить произошедшее приходят к выводу о ее несостоятелности.
Но затравкой для всего кристалла является (ритуальное) групповое сексуализированное насилие, которое буквально растворено во всей общественной жизни, начиная с собственно изнасилований, траффикинга и проституирования, и заканчивая разлитой угрозой насилия и ежедневной привычной демонстрацией уязвимости женщин перед групповым насилием. И очевидно, что эпштейн, которого пытаются представить выдающимся людоедом, является всего лишь рядовым винтиком ужасной системы.

Около 20 лет назад в Иране в рамках городского планирования было предложено создание «Парка для женщин» (“Ladies’ Park”) с целью укрепления женской свободы и социальной витальности в публичном пространстве. Целью этого проекта было создание чувства безопасности и комфорта для женщин, с помощью выделения отдельных, предназначенных только для них, сегментов публичного пространства. Дизайнеры разработали парки с роскошными деревьями, кустарниками, фонтанами и цветочными клумбами, однако действующие законы продвигали совершенно другие идеи, которые совершенно не соответствовали фундаментальным целям пространства для отдыха.

В результате за исключением небольшого числа посетительниц, большинство женщин воспринимали безопасность и спокойствие этих мест как искусственный и нереалистический конструкт, навязанный им сверху без учета их потребностей.

Причина провала этого плана и его непопулярности заключается в ложном допущении, что некоторые вещи, которые являются фундаментально не разделимыми, могут быть разделены. Существуют качества городской среды, которые не могут быть пространственно ограничены; некоторые характеристики города являются фактически частью его ДНК. Поэтому попытки закрепить определенное место за таким динамическим качеством и захватить то, что находится в постоянном движении, привело всего лишь к чувству разъединения и поэтому было обречено на провал. Точно так же, как нет необходимости вешать ярлык «место для мужчин», чтобы вызвать ощущение маскулинности городской среды, простое размещение у входа в парк знака-объявления — «Парк для женщин» — недостаточно для создания женского пространства.

<...>

Я считаю, что подобные планировочные решения, целью которых является снижение хаотичности реального мира, только усугубляют существующий дискомфорт. Отдавая приоритет визуальному порядку перед внутренним порядком жизни, они, несмотря на присущую им дисциплинирующую природу, создают новую форму напряжения в тандеме с такими уже знакомыми и легитимными мотивами, как закон и конвенциональные контракты. Именно по этой причине жесткие и статичные схемы зонирования, которые игнорируют динамичную природу человечeского поведения, обречены на провал: они представляют собой либо ритуальные изображения, демонстрируя соответствие тем свойствам среды, которых явно не достаточно, либо являются способами избегания ответственности.

Иерархическая система, которая остается безгласной перед лицом социального неравенства, и, по всей видимости, стремится мерить всех по одному фиксированному стандарту, в конечном итоге порождает сегментированное общество, разделенное на обособленные классы, в котором некоторые горожане вполне довольны навязанным им порядком, а другие остаются за бортом. Такой сценарий предполагает, что бедность оказывается неразрешимой проблемой, насилие, преступность и противоправное поведение становятся общим местом, а удовлетворенность становится редким и драгоценным исключением.

Я полагаю, что иерархическая структура, построенная на физическом местоположении, прежде всего, ведет к постепенному изменению душевного состояния личности. На мой взгляд, городские правила должны быть, прежде всего, согласованы с существующими культурными нормами, ценностями и социальными кодами города; мы не можем ожидать, что город подчинится незнакомым ему инструкциям. Следовательно, несмотря на необходимость правового и административного регулирования, обеспечивающего контроль развития городской среды, нехватка экзистенциального значения и признания уникальных свойств городского сообщества сделает законы бессмысленными, а культурные трансформации нереалистичными.


Армита Халатбари Лимаки
Фрагментированный город: критика антиженского урбанизма в Иране

Отношения мужчин с феминизмом - это невозможные отношения. Я го­ворю это без горечи, без раздражения (хотя горечь и раздражение - известные и обычные реакции), но политически. Мужчины имеют отношение к феми­низму по необходимости - суть в конечном итоге в том, что феминизм должен изменить их тоже, что он предполагает постижение новых способов того, что это значит - быть мужчиной и быть женщиной, в противоположность спосо­бам, существующим на сегодняшний день, и с целью положить конец подавле­нию женщин.

Это отношение в каком-то смысле обязательно отношение ис­ключения - суть в конечном итоге в том, что это важно для женщин, это их голоса и их действия должны определить изменение и переопределение. Их голоса и их действия - не наши, неважно, насколько мы «искренние» или «сочувствующие» и т.п. - мы всегда все равно остаемся мужчинами - позиция, которая несет в себе все последствия доминирования и присвоения, то есть именно то, что и ставится под вопрос, что и должно быть изменено.

Женщины - субъекты феминизма, его инициаторы, его создатели, его движущая сила. Суть перехода от «быть женщиной» к «быть феминисткой» - в схватывании этой субъектности. Мужчины - объекты, предмет анализа, агенты структуры, которая должна быть изменена, представители патриархального порядка и носители патриархальных взглядов; в таком случае, мое желание быть субъектом там, в феминизме, быть феминистом - это просто последний хитроумный маневр в долгой истории колонизации женщин. Что, конечно же, не означает, что я ничего не могу предпринимать в моей жизни, что никакие действия для меня невозможны, что я не могу откликаться на феминизм и изменяться под его влиянием (это было бы вариацией обычного оправдания существующего положения вещей - мужчины есть мужчины, и ничего тут не поделаешь), это просто означает, что я должен, тем не менее, отдавать себе отчет - и это попытка объяснить, а не повторить банальность - что я не нахожусь там, где находятся они, и я не могу притворяться, что нахожусь (хотя мужчины именно так и делают, колонизируя, как они привыкли), в чем и
состоит невозможность моих, мужчины, отношений с феминизмом.

Ничего из сказанного выше не содержит предположения критерия бук­вальности. Женщины не являются феминистками просто в силу того факта, что они женщины: феминизм - это социополитическая реальность, борьба, самоотверженность, преданность идее; феминистками женщины становятся. Говоря проще, их жизненный опыт находится в непосредственной связи с фе­минизмом, феминизм перерабатывает этот опыт как свой материал, свою энер­гию, производя из него знания для действия, для изменений. Те противоречия, которые могут существовать между, скажем, опытом женщины в семье, где она выступает в традиционных ролях жены, домохозяйки и матери, которые она мо­жет воспринимать как естественные условия своего существования (там она - на самом деле «она»), и тем взглядом на эти роли и эти условия, который предлагает феминизм - эти противоречия, собственно, и составляют суть фе­минизма, то, на что он ориентируется, то, из чего он исходит, позволяя осуществить указанный переход - от женщины к феминистке.

Для мужчины это движение блокировано, эта связь вдвойне противоречива: его опыт - этот опыт ее угнетения, и в результате любая попытка сближения, которую он предпринимает, заканчивается в итоге открытием именно этого факта - здесь, с него самого и начинается феминизм. Отвергать это противостояние, игнорировать, подавлять, забывать, проецировать на «других мужчин» этот факт - значит для мужчины отрицать феминизм, не слышать, что тот ему говорит, представлять для самоуспокоения возможные отношения вместо того, чтобы пойти по пути трудного, противоречивого, самокритичного, болезненного осознания невозможности отношений - состояния, в котором мужчинам приходится в настоящий момент на самом деле жить.


Стефен Хиз
Мужской феминизм

многих он не убеждает —
потому что мужчины продолжают продавливать своё решение.
Через год–полтора мужчины по-прежнему живут в своих домах,
работают на тех же работах
и ничего принципиально не меняют.

А женщины пишут снова —
уже со следующего уровня ужаса.
И это происходит не где-нибудь,
а среди худо-бедно эмансипированных немок, австриек и швейцарок.

#однафеминисткасказала


Читаю немецкоязычные женские группы.

Каждый третий пост — это про то, как мужчины продолжают настаивать.
Женщина беременеет, и отец ребёнка предлагает переехать к нему в дом — с прицелом на то, что она бросит работу, потому что «ну дом же далеко».
Дом, разумеется, где-то на кудыкиной горе: так дешевле и удобнее ему.
Но его работа при этом магическим образом оказывается совсем недалеко от дома.

Мужчины выстраивают ситуацию так, что переезд выглядит логичным и единственно возможным вариантом.
Дом красивый, новый,
мужчина — заботливый и любящий (пока в комментариях не выясняется, что это манипулятор 80 уровня).

А дальше мужчины ждут, что женщина:
откажется от своей работы,
от своей социальной среды,
от подруг и привычной жизни,
чтобы встроиться в уже готовую мужскую реальность.

Женщины сомневаются и спрашивают сообщество —
потому что страшно,
потому что слишком многое нужно отдать сразу,
и потому что почему-то менять всё должна именно она.
И даже когда в комментариях появляется такой развёрнутый и жёсткий ответ:

"Ваша главная проблема с финансовой зависимостью заключается не в отпуске по уходу за ребенком, а в вашем плане переехать к нему и бросить работу. Я настоятельно не рекомендую этого делать в вашей ситуации. Как женщина и мать, а возможно, и мать-одиночка в будущем, если что-то пойдет не так, вы уже находитесь в значительно невыгодном положении на рынке труда. Вам ни в коем случае не следует рисковать своей работой. Тем более что, как только вы начнете жить с ребенком, вы не сможете переехать без его согласия. Достаточно ли хороших вакансий для вас там, где он живет? Хотели бы вы жить там, даже если бы расстались? Пожалуйста, тщательно все обдумайте. Вы должны отказаться от всего, потому что это не вписывается в его жизнь? Почему он не переедет к вам и не будет ездить на работу 70 км каждый день? Сколько усилий он прилагает, чтобы пойти вам навстречу и сделать что-то для вашей совместной жизни и вашего ребенка?
Почему только вы планируете отпуск по уходу за ребенком? Он отец. Почему он не берет декрет, чтобы заботиться о ребёнке? Например, вы могли бы разделить: либо с самого начала, чтобы вы оба работали неполный рабочий день, либо он мог бы взять декрет на второй год.
Я настоятельно не рекомендую брать отпуск по уходу в одиночку, потому что, скорее всего, все ляжет на ваши плечи навсегда, и вам постоянно придется идти на жертвы. Вы отдаете все свои силы на 100%, в то время как ему будет легко, и он сможет продолжать жить как прежде, без риска и необходимости что-либо менять в своей жизни. Пожалуйста, не ввязывайтесь в подобные дела; вам всегда придется идти на жертвы. Оставайтесь там, где вы есть, а он должен будет придумать, как переехать к вам, ездить на работу или сделать что-то еще.
Что касается иждивенчества (примечение: женщины часто осознают опасность потери фин.независимости): если у него есть сбережения, он может авансом перевести алименты на весь период отпуска по уходу за ребенком в рамках соглашения о партнерстве, сделав вас независимой. Если он не уменьшит свою рабочую нагрузку ради ребенка, он будет обязан выплачивать вам алименты на содержание супруги в дополнение к алиментам на содержание ребенка в течение первых трех лет. Это законное право, на которое вы имеете право и которое можете отстаивать в суде. Конечно, это предполагает, что он зарабатывает достаточно, чтобы платить это в дополнение к алиментам на ребенка. В противном случае, в случае развода, вы имеете право на соцпособие по уходу за ребенком, поскольку его доход больше не будет учитываться при расчете. Однако, в случае развода, вы можете не иметь возможности позволить себе второй год отпуска по уходу за ребенком, если он не зарабатывает достаточно, чтобы выплачивать достаточные алименты на ваше проживание.
Но, как я уже сказала, если для вас важны безопасность и финансовая независимость, первым шагом будет не переезд к нему, а чтобы он обдумал, как построить свою жизнь вокруг вас и своего другого ребенка."

В программе генетики это просматривалось в метафорическом поле «дискурса о генном действии » - введенной первым поколением генетиков в 20-30-е годы темы о роли генов в эволюции. Подтверждая, что главная проблема эмбриологии - развитие эмбриона в сложный многоклеточный организм, генетики тут же предлагали «генное» решение этой проблемы - проследить всю цепь реакций «генного действия» от его «входа» до «выхода». Эта интерпретация традиционной эмбриологической проблемы и направляла исследования в «эволюционной биологии» на протяжении многих лет.

Феноменальный успех данной исследовательской программы сначала в рамках классической, а потом молекулярной генетики бесспорен. Но цена его — долгое забвение не только эмбриологии с ее оригинальными проблемами, но и самого жанра «организм» (организм был подменен «геномом»). И лишь в последние 15-20 лет проблема развития организма из яйцеклетки вновь вернулась в биологию. Произошло и соответствующее изменение дискурса, который незаметно переключился с «генного действия» на «генное активирование». И, соответственно, фокус исследований сместился с самих генов к динамике сложных биохимических процессов, происходящих в клетке: не гены «делают» организм, а, напротив, организм управляет генами.

Появились и новые метафоры (гены-активаторы и т.д.), свидетельствующие о появлении нового языка в биологии — «открытии организма».

В чем причины столь разительных перемен? По общему признанию, ренессанс «эволюционной биологии» был связан с исследованием «материнского эффекта » в развитии дрозофилы, предпринятым в начале 70-х годов. Позже оно привело к знаменитым опытам К. Нюсслайн-Фоль-харт и ее коллег, которые установили решающую роль цитоплазменной структуры яйцеклетки. Это исследование не зависело от новых технологий и, по признанию М. Эшбарнера, «могло быть успешным и 40 лет назад, возникни тогда у кого-нибудь такая идея».

То, что никому тогда не пришла в голову нужная идея, вовсе не было случайностью. Это свидетельство того, что на тот момент отсутствовала необходимая познавательная установка. Господствующее место занимал дискурс о «генном действии», задававший четкие пространственную и временную «карты » клеточного развития, где цитоплазме отводилась третьестепенная роль.


Виноградова Т.
История науки: версия феминизма

Вплоть до конца 1960-х годов в приматологии доминировали модели социальной организации, в которых центральное место отводилось мужской агрессии, конкуренции и отношениям подчинения и доминирования. Лишь благодаря появлению в приматологии ученых-женщин, менее подверженных сексистским предрассудкам, эти модели были поставлены под сомнение. Им удалось открыть новую страницу в изучении приматов, показав значимость долговременных кооперативных связей и гибких процессов в создании иерархических структур и доказав, что самки принимают весьма активное участие в формировании «социальных» групп у приматов.

Как обнаружили феминистские авторы, «мужская наука» страдает своеобразным «астигматизмом» при рассмотрении предметных сфер, в которых так или иначе затрагиваются различия полов в животном и социальном мирах. В исследованиях приматологов, зоологов, зоопсихологов и даже социологов наблюдаются тенденции к преувеличению иерархических связей и недооценке коллективистских, «консенсусных» отношений.

Э. Келлер предложила оригинальный подход к проблеме «гендер и наука ». По ее мнению, это скорее не феминистская,т.е. не социально-политическая, а социологическая и культурологическая проблема, и ее решение возможно лишь в рамках принципиально нового феминизма, который, разумеется, защищал бы законные права женщин, но прежде всего стремился стать общественной наукой — социологией и культурологией гендера «вообще».

Суть этого нового подхода к проблеме пола может быть продемонстрирована на примере так называемой «эволюционной биологии». Именно в этой научной области выдающаяся роль принадлежит женщине — К. Нюсслайн-Фольхарт, ставшей в 1995 г. лауреатом Нобелевской премии и единственной в Германии женщиной, получившей в Институте Макса Планка должность руководителя биологических исследований.

«Эволюционная биология» интересна и потому, что: 1) это область, где женщин всегда было много (а сегодня довольно много женщин-лидеров), поэтому с точки зрения социологии науки любопытно проанализировать становление этой области, с тем, чтобы ответить на вопрос, почему женщины пришли там к «власти»; 2) «эволюционная биология», основным предметом исследования которой служит репродуктивная деятельность, может стать хорошей иллюстрацией общих аргументов относительно символов гендера в естественных науках; 3) проблемы, стоящие перед «эволюционной биологией», не могут быть решены «по-мужски» (в терминах подавления, насилия), когда различаются, с одной стороны, активное, доминантное, факторное, а с другой - пассивное, подчиненное, средовое начало; для их решения больше подходят «женские» концептуальные модели равноправного, сложного взаимодействия.

Центральное место в «эволюционной биологии», которая называется еще эмбриологией, занимает проблема эмбрионального развития организмов. В 1920-х годах появляется американская школа генетики Т. Моргана, которая и составила с тогдашней эмбриологией конкурирующую исследовательскую область. «Интрига » здесь в том, что генетика внесла в биологические исследования «печать пола» в виде специфически «мужского» представления о том, как должна решаться центральная проблема биологической науки — как следует понимать процесс развития эмбриона в организме.

Взаимоотношения двух конкурирующих программ в период до начала второй мировой войны (т.е. до того момента, как генетика, в конце концов, «съела» эмбриологию) очень наглядно изобразил швейцарский эмбриолог О. Шотте, предложивший два рисунка клетки: один с точки зрения генетика, а другой - эмбриолога. Если эмбриологи представляют себе ядро занимающим очень незначительное место в объеме клетки — сплошь цитоплазмы, то генетики, напротив, видят клетку состоящей сплошь из ядра, отводя цитоплазме роль индифферентного фактора среды. Эти изображения, в сущности, выполняли функцию «тропов » для двух дисциплин, каждая из которых «заявляла свою значимость пропорционально графическим размерам своего главного объекта исследования» . У эмбриологов таким объектом была цитоплазма, у генетиков — ядро.