Вплоть до конца 1960-х годов в приматологии доминировали модели социальной организации, в которых центральное место отводилось мужской агрессии, конкуренции и отношениям подчинения и доминирования. Лишь благодаря появлению в приматологии ученых-женщин, менее подверженных сексистским предрассудкам, эти модели были поставлены под сомнение. Им удалось открыть новую страницу в изучении приматов, показав значимость долговременных кооперативных связей и гибких процессов в создании иерархических структур и доказав, что самки принимают весьма активное участие в формировании «социальных» групп у приматов.

Как обнаружили феминистские авторы, «мужская наука» страдает своеобразным «астигматизмом» при рассмотрении предметных сфер, в которых так или иначе затрагиваются различия полов в животном и социальном мирах. В исследованиях приматологов, зоологов, зоопсихологов и даже социологов наблюдаются тенденции к преувеличению иерархических связей и недооценке коллективистских, «консенсусных» отношений.

Э. Келлер предложила оригинальный подход к проблеме «гендер и наука ». По ее мнению, это скорее не феминистская,т.е. не социально-политическая, а социологическая и культурологическая проблема, и ее решение возможно лишь в рамках принципиально нового феминизма, который, разумеется, защищал бы законные права женщин, но прежде всего стремился стать общественной наукой — социологией и культурологией гендера «вообще».

Суть этого нового подхода к проблеме пола может быть продемонстрирована на примере так называемой «эволюционной биологии». Именно в этой научной области выдающаяся роль принадлежит женщине — К. Нюсслайн-Фольхарт, ставшей в 1995 г. лауреатом Нобелевской премии и единственной в Германии женщиной, получившей в Институте Макса Планка должность руководителя биологических исследований.

«Эволюционная биология» интересна и потому, что: 1) это область, где женщин всегда было много (а сегодня довольно много женщин-лидеров), поэтому с точки зрения социологии науки любопытно проанализировать становление этой области, с тем, чтобы ответить на вопрос, почему женщины пришли там к «власти»; 2) «эволюционная биология», основным предметом исследования которой служит репродуктивная деятельность, может стать хорошей иллюстрацией общих аргументов относительно символов гендера в естественных науках; 3) проблемы, стоящие перед «эволюционной биологией», не могут быть решены «по-мужски» (в терминах подавления, насилия), когда различаются, с одной стороны, активное, доминантное, факторное, а с другой - пассивное, подчиненное, средовое начало; для их решения больше подходят «женские» концептуальные модели равноправного, сложного взаимодействия.

Центральное место в «эволюционной биологии», которая называется еще эмбриологией, занимает проблема эмбрионального развития организмов. В 1920-х годах появляется американская школа генетики Т. Моргана, которая и составила с тогдашней эмбриологией конкурирующую исследовательскую область. «Интрига » здесь в том, что генетика внесла в биологические исследования «печать пола» в виде специфически «мужского» представления о том, как должна решаться центральная проблема биологической науки — как следует понимать процесс развития эмбриона в организме.

Взаимоотношения двух конкурирующих программ в период до начала второй мировой войны (т.е. до того момента, как генетика, в конце концов, «съела» эмбриологию) очень наглядно изобразил швейцарский эмбриолог О. Шотте, предложивший два рисунка клетки: один с точки зрения генетика, а другой - эмбриолога. Если эмбриологи представляют себе ядро занимающим очень незначительное место в объеме клетки — сплошь цитоплазмы, то генетики, напротив, видят клетку состоящей сплошь из ядра, отводя цитоплазме роль индифферентного фактора среды. Эти изображения, в сущности, выполняли функцию «тропов » для двух дисциплин, каждая из которых «заявляла свою значимость пропорционально графическим размерам своего главного объекта исследования» . У эмбриологов таким объектом была цитоплазма, у генетиков — ядро.