Уравнение оптимизма

#внутренний_голос
- Интересно, сколько будет длиться ситуация, когда ребёночек требует к себе отношения как к "взрослому", но при этом настаивает, чтобы обслуживали его по-прежнему как маленького, - мрачно подумала я после очередной стычки с дитятком в препубертате.
- Ой, а некоторые мужики так всю жизнь и проводят, - тут же хихикнул внутренний голос.

Отсутствие в законодательстве дефиниции «домашнее насилие» приводит к тому, что правовая оценка дается отдельным деяниям, таким как побои или угрозы, без учета системного характера насилия. Декриминализация побоев в 2017 году снизила процессуальную мотивацию правоохранителей к трудоемкому доказыванию обстоятельств, итогом которого становится незначительный штраф. Длительность административного производства, которое может занимать до года, в сочетании с отсутствием мер безопасности для потерпевшей на этот период, создает реальные риски эскалации агрессии. В результате санкция оказывается несоразмерной процедурным издержкам и потенциальным угрозам, что закономерно снижает доверие потерпевших к институтам власти.

Существующие механизмы защиты, включая Федеральный закон о государственной защите потерпевших и свидетелей, не адаптированы к специфике семейно-бытовых отношений. Как показала практика ЕСПЧ по делу Володиной, стандартные меры, направленные на противодействие угрозам от неопределенного круга лиц, неэффективны в ситуациях, когда источник опасности известен и имеет постоянный доступ к жертве. Кроме того, российское законодательство не криминализирует такие формы насилия, как сталкинг или психологическое давление, что лишает правоохранительные органы правовых оснований для вмешательства на ранних стадиях.

Для преодоления указанных пробелов требуется имплементация международных стандартов, закрепленных в Конвенции о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин. Это предполагает введение в правовое поле понятия домашнего насилия как системного противоправного деяния, установление административной и уголовной ответственности за его различные формы, включая преследование и экономическое принуждение. Ключевым элементом реформы должно стать внедрение превентивных инструментов, в частности, защитных ордеров, позволяющих оперативно ограничить контакт агрессора с потерпевшим. Одновременно необходима специализация правоохранительной системы через разработку ведомственных инструкций и обучение сотрудников, направленных на выявление и документирование признаков домашнего насилия с учетом его цикличности и эскалации.

Распространенным контраргументом против разработки специального законодательства является утверждение о недостаточной общественной поддержке данной темы. Однако эмпирические данные систематически опровергают эту позицию, демонстрируя устойчивую и долговременную озабоченность населения проблемой и высокий запрос на законодательное регулирование.

<...>

Еще в 2002 году Комитет ООН по ликвидации дискриминации в отношении женщин констатировал сохранение в России практики, при которой правоохранительные органы квалифицируют домашнее насилие как частный вопрос, а не как уголовно наказуемое деяние. Несмотря на эту критику, ситуация не претерпела существенных изменений. Значимым этапом стала подготовка в 20122014 годах профильными юристами и адвокатами проекта федерального закона «О предупреждении и профилактике семейно-бытового насилия».

Парадоксальным образом на фоне этих инициатив в 2016-2017 годах была проведена декриминализация побоев в отношении близких лиц, что мотивировалось курсом на гуманизацию уголовного законодательства. Перевод данных составов в разряд административных правонарушений повлек за собой существенное снижение уровня защиты потерпевших, поскольку санкции в виде незначительного штрафа, уплачиваемого в государственный бюджет, не выполняют ни превентивной, ни компенсационной функции. Более того, при ведении совместного домашнего хозяйства финансовые потери косвенно несет и сама жертва.

Очередная версия законопроекта, представленная в 2019 году на портале Совета Федерации для общественного обсуждения, также не стала прорывом. Экспертами отмечались ее концептуальные недостатки: узкое определение семейно-бытового насилия, исключающее такие формы, как психологическое давление и кибернасилие, отсутствие действенных мер защиты (включая защитные предписания), а также введение процедуры примирения сторон, потенциально опасной для потерпевшего. Не предусматривалась защита и для лиц, не состоящих в зарегистрированном браке


Е.А. Туркеня
Е.В. Останкова
С.В. Старцева
Проблемы и перспективы криминализации домашнего насилия в российском праве

#однафеминисткасказала


мы можем побыть сектой свидетельниц тейлор и поговорить о том, что этот кадр под строку "if you sick of him i got you" >>> 90% современного кинематографа

На протяжении всей более чем столетней истории российского кинематографа, равно как и кинематографа многих других стран, в нем доминировали и продолжают доминировать мужчины. Несмотря на это, в свое время женщины сделали заметный вклад в формирование индустрии. Так, например, Антонина Ханжонкова до 1918 года руководила производством на киностудии своего мужа «Ханжонков и Ко.». Это справедливо и для анимации, где российские женщины одними из первых в мире имели возможность строить успешные карьеры и достигать желанной и престижной должности режиссера. Например, Ольга Ходатаева и сестры Валентина и Зинаида Брумберг начали карьеру в анимации в 1924 году в новообразованном советском государстве. К 1928 году они уже снимали собственные фильмы и продолжали заниматься этим до 1970-х годов.

В других частях мира женщины добивались возможности проявить себя в качестве режиссеров анимации с переменным успехом. Немка Лотта Райнигер начала карьеру с фильма Пауля Вегенера «Гамельнский крысолов» («Der Rattenfänger von Hameln») в 1918 году. Райнигер, известную сложной силуэтной техникой, часто называют первой женщиной-аниматором. Свой первый короткометражный фильм «Орнамент влюбленного сердца» («Das Ornament des verliebten Herzens») Райнигер сняла в 1919 году. Ее же «Приключения принца Ахмеда» («Die Abenteuer des Prinzen Achmed»), снятые в 1926 году, нередко называют первым полнометражным анимационным фильмом.

В американском контексте вершиной ранней индустрии анимации чаще всего считают студию Уолта Диснея, однако в первые годы своего существования она не
нанимала женщин на должности режиссеров, как и на любые позиции, связанные с принятием решений. На самом деле, даже в 1938 году женщинам все еще отказывали в поступлении на диснеевскую обучающую программу, сообщив одной исполненной надежд соискательнице, что «женщины не выполняют никакой творческой работы при подготовке мультфильмов к выходу на экран, поскольку эту работу полностью выполняют молодые мужчины». В данном письме от имени «Walt Disney Productions, Ltd.» Мэри Клив сообщила мисс Мэри Форд, что лучшее, на что она может надеяться, — это позиция контуровщицы (в классической анимации контролирует качество — исправляет и обводит тушью контуры рисунка перед раскраской) или заливщицы (сотрудницы цветового отдела, которая покадрово раскрашивает контуры, созданные контуровщиком). Однако автор письма не советовала Форд уезжать из Арканзаса, так как, учитывая количество претендующих на эти должности молодых женщин, данные вакансии были на вес золота.

Одной из первых женщин, работавших в «Диснее» и упомянутых в титрах в качестве аниматора, была Ретта Скотт — за ее работу над «Бэмби» («Bambi») в 1942 году. Ощущение царящего в популярной культуре сексизма и менталитета мужского клуба усиливает тот факт, что исторически «Дисней» не нанимал женщин в качестве режиссеров полнометражных мультфильмов аж до 2013 года, когда сорежиссером и сценаристкой «Холодного сердца» («Frozen») стала Дженнифер Ли.

Поскольку Дисней так неохотно нанимал на ведущие посты женщин, первых женщин-аниматоров и режиссеров в американской мультипликации нужно искать в других крупных студиях. В 1931 году студия «Флейшер» («Fleischer Studios»), прославившаяся в 1930-х годах образом Бетти Буп (Betty Boop), наняла Лилиан Фридман Астор в качестве контуровщицы, заливщицы и прорисовщицы — художника, который прорисовывает промежуточные фазы движений между ключевыми кадрами, созданными старшим аниматором. Затем Астор становится художником-ассистентом, а в 1933 году, наконец, и аниматором, хотя она никогда не снимала собственных фильмов.

В интервью с Харви Денероффом Астор отмечает, что ее Бетти Буп показали братьям Флейшерам, «изначально не сказав им, что работа была выполнена девушкой», следовательно, Астор повысили до аниматора исключительно за ее мастерство. Немногим женщинам так повезло. Как правило, индустрия анимации привлекает большое количество женщин. Возможно, это наследие раннего кинематографа, когда множество женщин были задействованы для изготовления трафаретов и раскрашивания кадров игрового кино. Несмотря на большое число женщин, занятых в индустрии, многим из них приходилось бороться за свое признание. Анна Белоногова, аниматор и педагог Всероссийского государственного института кинематографии, в своей статье «Гори, сверхновая!» высказывает мысль, что в  анимацию привлекали женщин, потому что профессия требовала большого внимания, концентрации и креативности. Далее Белоногова отмечает, что женщины-мультипликаторы всегда оказываются в тени своих коллег-мужчин, оказывая медвежью услугу собственному вкладу и своим фильмам, разнообразным и даже порой хорошо известным во всем мире.


Мишель Ли, Лора Мёльснесс
Женское лицо советской и российской анимации

Эти процессы приводили к «медикализации» эмоций, которые интерпретировались как симптомы депрессии. Происходили два парадоксальным образом связанных процесса: денормализация и нормализация. С одной стороны, расширялись представления об эмоциональном поведении, которое может быть квалифицировано как свидетельство расстройства. С другой стороны, происходила нормализация самого расстройства и приема медикаментов. Эмоциональные расстройства становятся «привычными аномалиями», распространенными, но легко поддающимися лечению. «Пациенты» реконцептуализировали физический и эмоциональный опыт как имеющий отношение к сфере психического расстройства.

Новая оптика подкреплялась не только со стороны психиатрических институций или производителей препаратов, но и со стороны потребителей антидепрессантов через формирование своего рода субкультуры. Представители этой субкультуры прекрасно разбираются в брендах антидепрессантов, пользуются различными источниками информации, сравнивая действие препаратов различных производителей. Можно даже говорить о появлении разветвленного словаря для описания механизмов работы антидепрессантов. Наличие личного опыта употребления какого-либо лекарства превращает человека в авторитетный источник информации и делает его мнение значимым для группы. В данной субкультуре очень большое значение также приобрел образ и система ассоциаций, связанных с различными препаратами. Соответственно основаниями этой «субкультуры» стали, с одной стороны, собственный эмоциональный опыт и механизмы воздействия на него, а с другой — сами медицинские препараты.

Кроме того, антидепрессанты стали частью массовой культуры. В сети можно найти огромное число демотиваторов про прозак. Чаще всего прозак в фольклоре — это единственное средство «нормализовать» ситуацию. Таким образом подчеркивается, что ситуация настолько безумна или безнадежна, что иные средства бессильны что-то исправить Прозак, каким он предстает в демотиваторах, обладает способностями (почти магическими) изменять настроение и взгляд на мир; контекст этих ситуаций относится не к клинической депрессии, а к повседневности.

В конце XX в. стало складываться новое понимание депрессии, которое повлияло на то, как проявлялись и опознавались эмоции грусти, подавленности и раздражения. Изменение рыночных стратегий, появление новых рекламных технологий, изменения в Руководстве по диагностике и статистике психических расстройств и появление новых антидепрессантов, — все это сделало возможным всплеск «новой депрессии», явления, в итоге вышедшего за пределы психиатрии.

Новое понимание депрессии изменило и «обычную» грусть. В результате медикализации эмоций границы между патологическим и не-патологическим сместились, и расстроенное или подавленное настроение стало считываться как симптом, в том числе за пределами клиники. Медикализация сопровождалась изменениями внутри психиатрии, в частности, усилением влияния биологической психиатрии и распространением идеи, что эмоции как физиологический феномен могут подвергаться внешнему воздействию. В результате этих процессов, происходивших практически одновременно, изменилась оптика восприятия грусти и раздражения вне клинической ситуации. С одной стороны, эти эмоции стали восприниматься как что-то не зависящее от испытывающего их человека, а с другой — появилась возможность влиять на эмоции с помощью внешнего медиатора, управлять своим эмоциональным состоянием извне. Таким образом, трансформировался не только «образ» эмоции и система представлений о грусти, но и модели эмоционального поведения, а также связанные с ними практики.


Бардина Светлана Михайловна
Психофармакологическое конструирование эмоций: Prozac против дуализма сознания и тела

В 1980 г. вышло третье издание Руководства по диагностике и статистике психических расстройств (DSM-III). В новом Руководстве расстройство определялось через фиксированный набор симптомов. В предыдущих версиях акцент делался не на симптоматике, а на этиологии расстройства, причем объяснения носили по большей части психоаналитический характер. Теперь диагностика расстройства стала напоминать «заполнение анкеты»: для вынесения диагноза требовалось проверить, соответствует ли состояние пациента заданному списку симптомов.

Набор симптомов в случае депрессии, однако, был сформулирован таким образом, что граница между депрессией и обычной грустью стала зыбкой. Приведем фрагмент описания расстройства, согласно критерию A, используемому для диагностики депрессивного эпизода: «Угрюмое (dysphoric) настроение, или потеря интереса 47 ко всем или к большинству обычных занятий и к привычным способам времяпрепровождения. Угрюмое настроение характеризуется следующими признаками (symptoms): угнетенное, грустное, печальное, подавленное, раздражительное. Расстройство настроения должно быть явным и довольно постоянным, но не обязательно основным симптомом<...>». По мнению Лолора, использование языка обыденного описания подавленного состояния косвенным образом могло привести к «патологизации "нормальной" грусти».

Изменение методов диагностики сопровождалось важными событиями в сфере психофармакологии. В 1970-е был открыт антидепрессант флуоксетин, и в 1987 г. он поступил в продажу под маркой Prozac. Появление этого лекарства однозначно было поворотным событием, однако нельзя сказать, что этот эффект был связан исключительно с его фармакологическим воздействием.

Флуоксетин относится к антидепрессантам класса СИОЗС (селективные ингибиторы обратного захвата серотонина) (SSRI). Этот препарат (и аналогичные ему) приобрел необычайную популярность и невероятно широкое распространение. К началу 2000-х примерно каждый четвертый американец хотя бы раз в жизни приобретал антидепрессант класса СИОЗС; к этому времени в США количество рецептов на прозак и аналогичные по воздействию антидепрессанты составляло порядка 70 млн в год. Как следствие, антидепрессанты принесли невероятные прибыли фармацевтическим компаниям. Ходила шутка, что «прозак стал продаваться лучше, чем крэк».

«Прозаковый бум» сильно повлиял на «расстановку сил» внутри психиатрии. Стоит оговориться, что в целом развитие психофармакологии («фармакологическая революция» ) во второй половине прошлого века серьезно повлияло на практики и установки психиатрии. Успехи психофармакологии сопровождались формированием новой системы представлений, так называемого «фармацевтического разума» (pharmaceutical reason). Согласно этой системе представлений, человеческий организм — это сложная машина, в которой могут возникать отдельные неполадки, в том числе на нейропсихологическом уровне, которые исправляются посредством соответствующего фармацевтического препарата.

Невероятный (в том числе коммерческий) успех антидепрессантов способствовал усилению позиций биологической психиатрии и упрочению «фармацевтического разума». Альтернативные силы — психотерапевты и социальные работники, напротив, столкнулись с падением «спроса» на свои услуги. Доля пациентов, 48 которые использовали антидепрессанты, выросла с 37 до 75% в период с 1987 по 2007 г.; доля тех, кто пользовался услугами психотерапевтов, сократилась за это время с 71 до 43%. Представители клинической психиатрии, с одной стороны, получили существенную выгоду в результате появления новых антидепрессантов. Обладая правом выписывать рецепты, они могли «зарабатывать около 60 долларов за получасовой визит, в ходе которого они просто прописывали прозак». С другой стороны, возможность выписать рецепт не была монополией: ту же процедуру могли произвести другие клиницисты, неврологи или психологи. Квалификация психиатра вследствие этого обесценивалась.

Изменения носили не только институциональный характер. Происходящие события способствовали тому, что натуралистическая модель депрессии стала восприниматься как очевидная объяснительная схема. Льюис утверждает, что этот факт имел и политическое значение. Биологическая психиатрия игнорировала психологические и тем более широкие социальные аспекты депрессии. Согласно этой модели, личные потери, нереализованные желания, отсутствие возможностей, несправедливость, нехватка ресурсов — все это может быть причиной депрессии, однако суть расстройства лежит в сфере нейропсихологических процессов, в нейрохимических особенностях индивида, и именно они должны быть в фокусе рассмотрения. Тот, кто испытывает депрессию, — это биологическая единица; причины расстройства и способы улучшения ситуации также рассматриваются в натуралистической рамке. «Наибольший процент пациентов с депрессией среди женщин, цветных, бедных и других жертв социального неравенства. Именно они выиграют от смены социального порядка. Но в биомедицинском дискурсе о депрессии личное — это не политическое, личное — это биологическое. <...> Нет нужды менять социальный порядок [чтобы устранить причины депрессии], достаточно применять нейротрансмиттеры».

Однако, наверное, наиболее значимый «эффект прозака» состоял не в изменениях внутри психиатрических институций и даже не в усилении «фармацевтического разума». Дело в том, что про-зак не был лекарством в собственном смысле слова. По выражению Льюиса, антидепрессанты стали чем-то вроде «косметики для сознания» (mental cosmetics), назначение которой состояло не в том, чтобы лечить, а в том, чтобы улучшать, приводить в порядок или даже приукрашивать. Лекарственная терапия стала восприниматься не как средство лечения, а как средство улучшить существование. По словам Хили, такие лекарства, как прозак, могут быть названы «лекарствами образа жизни» (lifestyle drugs).

Использование антидепрессантов регулировалось скорее рыночными интересами, чем предписаниями врачей. Изменились способы работы фармацевтических компаний: во главе угла встали не научные разработки, а удачная рекламная кампания. Консюме-ризация антидепрессантов привела к переопределению представления о целевой группе потребителей медикаментов. Традиционно продвижение медикаментов было направлено на врачей, но теперь аудиторией фармацевтических компаний стали пациенты. При этом в случае антидепрессантов целевой группой являлись «все, кто потенциально может приобрести продукт, а не только те, кто нуждается в нем».

Соответственно эффективная реклама была направлена на «создание идентичности пациента». Арни и Мендживар, анализируя рекламу антидепрессантов в печати в 1997-2006 гг., выделяют три основных стратегии: нормализация, идентификация и самодиагностика. Создается картина депрессии как распространенного состояния, симптомы которого может обнаружить у себя (и соответственно идентифицировать себя как пациента) практически любой Нарративы американской рекламы антидепрессантов выстраивались следующим образом. Во-первых, в рекламе чаще всего изображались люди, демонстрирующие отчаяние, потерю интереса к жизни или мотивации, раздражительность и тревожные мысли (образы не соответствовали клинической картине депрессии, а скорее совпадали с обыденными представлениями о расстроенном состоянии). Во-вторых, депрессия явным образом определялась как следствие биохимического дисбаланса в организме (теория химического дисбаланса, chemical imbalance theory). В-третьих, утверждалось, что антидепрессанты могут исправить этот дисбаланс. Еще одно предположение, которое неявно содержалось в рекламном нарративе: «люди, страдающие от депрессии, не виновны в этом и не несут личной ответственности». Биологическая каузальность не предполагает утверждений о «личном выборе» или «ответственности», поскольку биохимические процессы не контролируются пациентом.

Хотела сделать опрос, нужен ли вам мемопад по Тейлор Свифт

Потом вспомнила, что все, кому не нужны, могут отписаться, так что поехали!