В 1980 г. вышло третье издание Руководства по диагностике и статистике психических расстройств (DSM-III). В новом Руководстве расстройство определялось через фиксированный набор симптомов. В предыдущих версиях акцент делался не на симптоматике, а на этиологии расстройства, причем объяснения носили по большей части психоаналитический характер. Теперь диагностика расстройства стала напоминать «заполнение анкеты»: для вынесения диагноза требовалось проверить, соответствует ли состояние пациента заданному списку симптомов.

Набор симптомов в случае депрессии, однако, был сформулирован таким образом, что граница между депрессией и обычной грустью стала зыбкой. Приведем фрагмент описания расстройства, согласно критерию A, используемому для диагностики депрессивного эпизода: «Угрюмое (dysphoric) настроение, или потеря интереса 47 ко всем или к большинству обычных занятий и к привычным способам времяпрепровождения. Угрюмое настроение характеризуется следующими признаками (symptoms): угнетенное, грустное, печальное, подавленное, раздражительное. Расстройство настроения должно быть явным и довольно постоянным, но не обязательно основным симптомом<...>». По мнению Лолора, использование языка обыденного описания подавленного состояния косвенным образом могло привести к «патологизации "нормальной" грусти».

Изменение методов диагностики сопровождалось важными событиями в сфере психофармакологии. В 1970-е был открыт антидепрессант флуоксетин, и в 1987 г. он поступил в продажу под маркой Prozac. Появление этого лекарства однозначно было поворотным событием, однако нельзя сказать, что этот эффект был связан исключительно с его фармакологическим воздействием.

Флуоксетин относится к антидепрессантам класса СИОЗС (селективные ингибиторы обратного захвата серотонина) (SSRI). Этот препарат (и аналогичные ему) приобрел необычайную популярность и невероятно широкое распространение. К началу 2000-х примерно каждый четвертый американец хотя бы раз в жизни приобретал антидепрессант класса СИОЗС; к этому времени в США количество рецептов на прозак и аналогичные по воздействию антидепрессанты составляло порядка 70 млн в год. Как следствие, антидепрессанты принесли невероятные прибыли фармацевтическим компаниям. Ходила шутка, что «прозак стал продаваться лучше, чем крэк».

«Прозаковый бум» сильно повлиял на «расстановку сил» внутри психиатрии. Стоит оговориться, что в целом развитие психофармакологии («фармакологическая революция» ) во второй половине прошлого века серьезно повлияло на практики и установки психиатрии. Успехи психофармакологии сопровождались формированием новой системы представлений, так называемого «фармацевтического разума» (pharmaceutical reason). Согласно этой системе представлений, человеческий организм — это сложная машина, в которой могут возникать отдельные неполадки, в том числе на нейропсихологическом уровне, которые исправляются посредством соответствующего фармацевтического препарата.

Невероятный (в том числе коммерческий) успех антидепрессантов способствовал усилению позиций биологической психиатрии и упрочению «фармацевтического разума». Альтернативные силы — психотерапевты и социальные работники, напротив, столкнулись с падением «спроса» на свои услуги. Доля пациентов, 48 которые использовали антидепрессанты, выросла с 37 до 75% в период с 1987 по 2007 г.; доля тех, кто пользовался услугами психотерапевтов, сократилась за это время с 71 до 43%. Представители клинической психиатрии, с одной стороны, получили существенную выгоду в результате появления новых антидепрессантов. Обладая правом выписывать рецепты, они могли «зарабатывать около 60 долларов за получасовой визит, в ходе которого они просто прописывали прозак». С другой стороны, возможность выписать рецепт не была монополией: ту же процедуру могли произвести другие клиницисты, неврологи или психологи. Квалификация психиатра вследствие этого обесценивалась.

Изменения носили не только институциональный характер. Происходящие события способствовали тому, что натуралистическая модель депрессии стала восприниматься как очевидная объяснительная схема. Льюис утверждает, что этот факт имел и политическое значение. Биологическая психиатрия игнорировала психологические и тем более широкие социальные аспекты депрессии. Согласно этой модели, личные потери, нереализованные желания, отсутствие возможностей, несправедливость, нехватка ресурсов — все это может быть причиной депрессии, однако суть расстройства лежит в сфере нейропсихологических процессов, в нейрохимических особенностях индивида, и именно они должны быть в фокусе рассмотрения. Тот, кто испытывает депрессию, — это биологическая единица; причины расстройства и способы улучшения ситуации также рассматриваются в натуралистической рамке. «Наибольший процент пациентов с депрессией среди женщин, цветных, бедных и других жертв социального неравенства. Именно они выиграют от смены социального порядка. Но в биомедицинском дискурсе о депрессии личное — это не политическое, личное — это биологическое. <...> Нет нужды менять социальный порядок [чтобы устранить причины депрессии], достаточно применять нейротрансмиттеры».

Однако, наверное, наиболее значимый «эффект прозака» состоял не в изменениях внутри психиатрических институций и даже не в усилении «фармацевтического разума». Дело в том, что про-зак не был лекарством в собственном смысле слова. По выражению Льюиса, антидепрессанты стали чем-то вроде «косметики для сознания» (mental cosmetics), назначение которой состояло не в том, чтобы лечить, а в том, чтобы улучшать, приводить в порядок или даже приукрашивать. Лекарственная терапия стала восприниматься не как средство лечения, а как средство улучшить существование. По словам Хили, такие лекарства, как прозак, могут быть названы «лекарствами образа жизни» (lifestyle drugs).

Использование антидепрессантов регулировалось скорее рыночными интересами, чем предписаниями врачей. Изменились способы работы фармацевтических компаний: во главе угла встали не научные разработки, а удачная рекламная кампания. Консюме-ризация антидепрессантов привела к переопределению представления о целевой группе потребителей медикаментов. Традиционно продвижение медикаментов было направлено на врачей, но теперь аудиторией фармацевтических компаний стали пациенты. При этом в случае антидепрессантов целевой группой являлись «все, кто потенциально может приобрести продукт, а не только те, кто нуждается в нем».

Соответственно эффективная реклама была направлена на «создание идентичности пациента». Арни и Мендживар, анализируя рекламу антидепрессантов в печати в 1997-2006 гг., выделяют три основных стратегии: нормализация, идентификация и самодиагностика. Создается картина депрессии как распространенного состояния, симптомы которого может обнаружить у себя (и соответственно идентифицировать себя как пациента) практически любой Нарративы американской рекламы антидепрессантов выстраивались следующим образом. Во-первых, в рекламе чаще всего изображались люди, демонстрирующие отчаяние, потерю интереса к жизни или мотивации, раздражительность и тревожные мысли (образы не соответствовали клинической картине депрессии, а скорее совпадали с обыденными представлениями о расстроенном состоянии). Во-вторых, депрессия явным образом определялась как следствие биохимического дисбаланса в организме (теория химического дисбаланса, chemical imbalance theory). В-третьих, утверждалось, что антидепрессанты могут исправить этот дисбаланс. Еще одно предположение, которое неявно содержалось в рекламном нарративе: «люди, страдающие от депрессии, не виновны в этом и не несут личной ответственности». Биологическая каузальность не предполагает утверждений о «личном выборе» или «ответственности», поскольку биохимические процессы не контролируются пациентом.