И тут мы перейдём к гендеру. Была у меня идея о том, что мы существуем внутри нашей дискурсивной формации, внутри способа говорения мира, который разделяем и который заложен в языке. Есть такая вещь, которую я назвала «мелодраматической модальностью», позаимствовав термин у театральных критиков и кинокритиков, когда они, исследуя мелодраматическое, утверждали, что это не жанр, а способ видения. В начале 1990-х годов мы с Натальей Михайловной Герасимовой делали книжку «Городская баллада и жестокий романс», и у нас случилось странное несовпадение. Никто не знает фольклор, никто не читал былин — не никто, но очень мало, всего несколько процентов русскоговорящего населения. Никто не знает, как они выглядят, а вот балладу с романсом знают все, и чаще всего, говоря про фольклор, думают именно про эту форму: «Как на кладбище Митрофановском отец дочку зарезал свою». «На паперти плачущая старушка», «По Дону гуляет казак молодой», вот всё это. Мы эти тексты опубликовали, долго их анализировали, но что не укладывалось в голове? Оказалось, что именно эти сюжеты сшивают всё общество, пластинка ли это поёт, Каменский ли пересказывает и ставит… И эти сюжеты и этот способ говорения оказывается общим. Например, современные российские сериалы пытаются выскочить из мелодраматического, но при этом в какой-то момент всё равно появляется «женщина в трудных обстоятельствах», оклеветанная жена или что-нибудь в этом роде. Так вот, когда я анализировала эти конфликты, то мужские и женские позиции не совпадали только в одном: мужской выбор внутри мелодраматической модальности или, можно сказать, реальности — это выбор между принадлежностью к мужской группе и любовный или семейный выбор, который всегда будет вторым и который всегда будет оценён негативно. «Нас на бабу променял» и бултых княжну в «набежавшую волну».

<В балладах> бывают и зарезанные матери, но чаще - отцы. Хотя наше прекрасное наследие даёт не отцеубийство, а сыноубийство, и это тоже существует внутри этого дискурса, потому что Иван Грозный убивает своего сына, Сталин делает так, что его сын убит, Пётр I убивает своего сына, Илья Муромец, опять-таки, убивает своего сына. Это располагается внутри сюжета. Но если посмотреть на то, почему они убивают своих сыновей, то там всё равно будет лояльность своей мужской группе и неким ценностям своей группы - братвы, партии и так далее. Есть я и моя мужская принадлежность — группа, и есть мой отдельный выбор, за который я буду наказан, если я его совершил. И это тоже такое специальное тяжёлое наследие, потому что из этого довольно сложно выйти, потому как домохозяйство не построишь, если всё время будешь находиться на стороне партии, группы, шайки, сообщества и корпорации, а не на стороне того дома, который ты выстраиваешь, и это тоже любопытно.