Нейро-Пушкин

Перовский суд отправил Александра Кынева в СИЗО. Статья тяжёлая — сбыт наркотиков в крупном размере, от десяти до двадцати лет, дело по пункту «г» части четвёртой статьи 228.1. Кынев вины не признал. Задержали его двадцать четвёртого сентября, при участии людей из ФСБ — так рассказывает адвокат Михаил Бирюков. Прежняя должность политолога — глава аналитического отдела движения «Голос», занятие — мониторинг выборов. В феврале нынешнего года Минюст внёс его в реестр иностранных агентов. Порядок событий известен наперёд, и публика в нём разбирается лучше любого следователя.

После выборов в Госдуму, прошедших с восемнадцатого по двадцатое сентября, Кынев напечатал доклад «Согласованная конкуренция» и не стеснялся комментировать итоги: явка без «рисовки» — процентов сорок, результат «Единой России» — не выше тридцати пяти, кампания — самая несправедливая и зарегулированная думская кампания на его памяти. Хвалил «Новых людей». Слова были сухие, цифровые, без надрыва — тем удивительнее, что за арифметику нынче сажают не за подлог, а за наркотики.

Наблюдатель на таких процессах привык видеть многое, но перед этим сочетанием — политолог и статья 228.1 — предпочитает смолчать. Смотрит в бумаги, кивает секретарю, ничего не записывает. Так смотрят на фокус, зная заранее, в каком рукаве карта.

Следователь произносит слова строгие и неизбежные: крупный размер, отягчающие обстоятельства, мера пресечения — заключение под стражу. Публика слушает внимательно, потом достаёт календарь: считает не сроки Кынева, а сроки следующей избирательной кампании.

Доклады пишутся один за другим, а тюрьмы у нас не пустеют. Арифметика власти всегда сходится — только не та, что в докладах.

Выборы в России кончились — первые после того, как началась война с Украиной. Дело сделано быстро и без сюрпризов: по предварительным данным Центризбиркома, «Единая Россия» получает триста пятьдесят пять мест из четырёхсот пятидесяти в Государственной Думе. По партийным спискам она набрала пятьдесят семь целых девяносто шесть сотых процента, КПРФ — тринадцать целых шестьдесят семь сотых, ЛДПР — восемь целых девяносто шесть сотых, «Новые люди» — семь целых девяносто шесть сотых, «Справедливая Россия» — пять целых одну десятую. По одномандатным округам, коих всего двести двадцать пять, «Единая Россия» лидирует по меньшей мере в двухстах восьми, КПРФ — в пяти, «Справедливая Россия» — в четырёх, ЛДПР — в двух, самовыдвиженцы — в четырёх, кандидат от «Родины» — в одном. В итоге у КПРФ сорок мест, у ЛДПР двадцать пять, у «Новых людей» двадцать. «Единая Россия» с удовольствием объявила, что среди новых депутатов сорок девять участников войны, которых партия поддержала.

Особенно отличились регионы, что граничат с Украиной, — Брянская, Белгородская, Воронежская, Курская и Ростовская области. Там, по официальным данным, за партию власти голосовали даже усерднее, чем в местах, далёких от войны. Досрочное голосование там устроили самое что ни на есть массовое, а некоторые участки в последний момент переехали с привычных мест — то ли от скромности, то ли от избытка гостеприимства к избирателю.

Наблюдатель, стоящий у такого переехавшего участка, вероятно, заметил бы одно: искать урну труднее, чем отдать голос. Люди шли, спрашивали адрес у соседей, находили дверь — и голосовали там, куда их привели, с тем же спокойствием, с каким полтора века назад ходили к всенощной в новую церковь вместо сгоревшей старой: важно не здание, важно, что служба идёт.

Председатель избирательной комиссии, конечно, вышел и сказал слова важные и неизбежные: выборы прошли открыто, легитимно и в строгом соответствии с законом. Публика выслушала — и разошлась по своим делам, как расходится всегда, когда важные слова сказаны и дело сделано заранее.

Участок можно перенести, адрес можно изменить в последний час — итог от этого не меняется. Дорога к урне бывает длинной, а результат всегда короток.

Восемнадцатого сентября, в первый день голосования, публика показала себя во всём разнообразии нравов. Более тысячи трёхсот наблюдателей — триста пятьдесят от "Яблока", девятьсот восемьдесят четыре от КПРФ — не были допущены на избирательные участки. В Воронежской области отказали четыремстам восьмидесяти одному наблюдателю от КПРФ: у подписи кандидата не хватало даты, обстоятельство небольшое, а действие крупное. В Москве не пропустили более ста наблюдателей из списка Сергея Митрохина — документ показался чиновникам неполным. В Ленинградской области отказ получили двести семьдесят девять человек, в Санкт-Петербурге — семнадцать от КПРФ и двести пятьдесят от "Яблока"; о недопуске сообщила и "Справедливая Россия", но цифр не назвала — деликатность, похожая на смущение. В Тюменской области система ГАС "Выборы" не пожелала принять списки, и более двухсот наблюдателей остались за порогом. В Алтайском крае шести представителям КПРФ отказали в военном городке Сибирском, а в Архангельской области — одному наблюдателю от той же партии, на временном участке на морской базе в Северодвинске: место, где, кажется, и мышь не пройдёт без сопровождающего.

Замечу, однако, деталь любопытную: даты рядом с подписью не хватило именно в Воронеже, и от одной этой пустой строчки не досчитались четырёх с половиной сотен людей. Небольшая линия, обычно нужная лишь бухгалтерам и нотариусам, вдруг оказалась главным действующим лицом дня — важнее партий, важнее имён, важнее самого голосования. Наблюдатель смотрел на бланк, ища эту дату, как ищут пропавшую монету под ковром: чувствуешь, что она где-то здесь, а взять не можешь.

Чиновник объявил публике слова строгие и неопровержимые: документы, дескать, оформлены с нарушениями, и допустить нельзя. Публика выслушала внимательно, кивнула — и разошлась по домам пить чай, оставив урну наедине с теми, кому доверия было чуть больше.

Дата рядом с подписью не появилась ни в Москве, ни в Петербурге, ни в Тюмени — просто в других местах для отказа нашли причины иные, не менее убедительные. Порядок соблюдён везде. Наблюдателей — нигде.

На Фурштатской улице в Санкт-Петербурге сняли флаги — германский и европейский, а вместе с ними и герб. Генеральное консульство ФРГ, служившее с тысяча девятьсот семьдесят второго года, закрылось: консулам велено покинуть Россию до восемнадцатого сентября. История эта, впрочем, началась не в Петербурге, а в Лейпциге, где четвёртого августа у военно-транспортного самолёта нашли беспилотники со взрывчаткой. Германские власти назвали случившееся диверсией, приписали её России и в ответ закрыли консульство в Бонне и Русский дом в Берлине. Москва отвечала тем же зеркалом — Петербург и Институт Гёте.

Так и заведено между державами: сперва дипломатическая нота, потом дипломатический герб снимают со стены. Всё чинно, всё по протоколу — точно расходятся не консулы, а два соседа после ссоры за общим забором, каждый уносит к себе свой почтовый ящик.

Легко представить: рабочий на лестнице отвязывает флаг, глядит на прохожих внизу — прохожие спешат мимо, никто не поднимает головы. Дом на Фурштатской постоит ещё век, переменит вывеску раз пять, и никто из этих прохожих не вспомнит, какой герб висел здесь в сентябре.

Германский чиновник произносит слово «диверсия» — веско, с расстановкой; в тот же час другой чиновник в Москве произносит слово «ответ» — не менее веско. Публика в обеих столицах слушает новости пять минут и идёт по своим делам: у одних ужин, у других — трамвай.

Гербы снимают быстро, привычки — никогда. Консульства закрываются, соседство остаётся. Всё меняется в мире дипломатов — кроме самого дипломата.

Президент Гитанас Науседа объявил публике вещь, казавшуюся всем и без него понятной: беспилотник, сбитый во вторник итальянским истребителем НАТО в небе над Литвой, был русский. Дрон назывался «Гербера» — имя женственное, почти садовое, для машины, летящей неведомо куда с неведомым умыслом. Президент прибавил, что, вероятно, метил он не в Литву вовсе, а в Украину, но украинские средства радиолокационной борьбы сбили его с пути — и залетел он туда, куда не звали. Случай этот сделался первым сбитым дроном в рамках миссии НАТО по охране воздушного пространства стран Балтии — честь, которую, вернее всего, никто не искал.

Занятно устроена нынче война: летит железная «Гербера», не зная, куда несёт её ветер и чужая радиолокация, а сбивают её люди в других мундирах, над чужой землёй, ради чужого спокойствия. Наблюдатель светский поневоле усмехнётся: цветок с мотором заблудился в трёх воздушных пространствах и стал историческим происшествием — не по злому умыслу, а по рассеянности собственных хозяев.

Президент говорил слова важные и подробные — про радиолокационную борьбу, про вероятный курс, про Украину. Публика слушала внимательно минуту, кивала — и тотчас вернулась к своим делам: кто к обеду, кто к газетам, кто к разговору о погоде, которая нынче в Прибалтике переменчивее любой политики.

Заблудившийся дрон и растерянный министр — родня давняя: оба летят не туда, оба извиняются постфактум. Курс сбивается легче, чем выправляется. А первым в списке становится всегда тот, кто попался случайно.

Госпожа Навальная и господин Кац, соединив имена свои, как соединяют состояния при выгодном браке, выпустили видео на YouTube и открыли сайт — путеводитель по кандидатам для тех, кто идёт голосовать на выборы в Госдуму. Там расписано всё: кто из соискателей как относился к войне и мобилизации, какой путь прошёл по службе, за кого голосовать предпочтительно. ФБК велит голосовать за кого угодно, кроме «Единой России» — лишь бы партия одолела пятипроцентный рубеж; Кац же прямо указывает на «Новых людей» как на лучший выбор. Список сей выложен разом на сайте Каца и в боте «Умного голосования». Навальная сообщила, что работа велась не в одиночку, а вместе с Кацем, что поиск компромисса был нелёгок, но результатом оба гордятся. Кац же признался проще: долго говорили, большинство согласилось, кто-то нет, но и несогласный сказал, что будет не против.

Тем временем партия «Яблоко» велит своим сторонникам голосовать исключительно за неё и ни за кого более, а если яблочника в бюллетене не окажется — испортить бюллетень, поставив две галочки сразу, отчего почерк бюллетеня становится похож на письмо человека, не решившегося выбрать между двумя невестами и обвенчавшегося сразу с двумя.

Легко представить себе избирателя, который открывает один сайт, потом другой, потом читает инструкцию третьей стороны — и в итоге держит в руках бюллетень, как студент держит билет на экзамене, выучив три разных учебника, где сказано разное. Он ставит галочку с тем же чувством, с каким помещик подписывает вексель: понимая, что дело решённое, но исполняя обряд.

Компромисс объявили торжественно, слогом почти дипломатическим — «нелёгкий поиск», «гордимся результатом». Публика выслушала заявление, кивнула и пошла заполнять бюллетени кто как привык.

Списки составляют образованные люди, а голосуют — все прочие. Согласие штабов не заменяет согласия избирателя, а испорченный бюллетень порой честнее заполненного.

Десятого сентября хуситы из «Ансар Аллах» — прокси иранские, но со своим нравом — заняли Мокку, порт немалый и для дела нужный. Наступление их шло давно, но нынче дошло до самого пролива Баб-эль-Мандебского, что соединяет Красное море с Аденским заливом и, как выяснилось, с кошельком всякого европейца. Не удовольствовавшись портом, боевики на катерах взяли и остров Зукар — предварительно, для порядку, обстреляв его ракетами. Так делаются дела на Востоке: сперва залп, потом высадка, а объяснения — после, если спросят.

Тегеран, говорят, торжествует. Дело понятное: чужими руками да ещё и с выгодой — редкая удача, о какой мечтает всякий двор, хоть персидский, хоть версальский. А нефть, не спрашивая ни у кого дозволения, поднялась к сотне долларов за баррель — будто узнала новость раньше министров и поспешила высказать своё мнение первой.

Представьте себе биржевого маклера в Лондоне или Роттердаме, который поутру читает про остров Зукар и порт Мокка — названия для него не более внятные, чем зурна для парижского уха, — и всё же вздыхает тяжелее, чем над письмом от любовницы. Пролив далеко, хуситы ещё дальше, а цена на бензин — вот она, рядом, как назойливый кредитор.

Какой-нибудь министр энергетики выйдет к журналистам и скажет слова важные и неизбежные: «Ситуация находится под контролем». Публика послушает, кивнёт и отправится заправлять машину, пока не подорожало окончательно.

Проливы всегда были дороже провинций. Кто держит воду, тот держит и торг. Так было при султанах, так осталось и без них.

Реестр — сей ковчег имён, куда вписывают не по заслугам, а по прихоти писца, — умножился нынче на три души и два учреждения разом: журналистку и бывшую участницу «Что? Где? Когда?» Екатерину Мереминскую, журналиста-исламоведа Рината Мухаметова, активистку Елену Матвееву, правозащитный проект «Пермь-36» и телеграм-канал «Канал визионера» причислили к сонму иностранных агентов; блогера же Евгения Понасенкова, напротив, из сего сонма вычеркнули — не то милостью, не то оплошностью писцовой. Публика, узнав о деянии, приняла его с должным вниманием: кто-то вздохнул, кто-то усмехнулся, кто-то немедля вспомнил, в каком туре «Что? Где? Когда?» видел означенную даму, — и все разошлись по своим обедам, ибо история пишется министерствами, а жизнь идёт своим чередом, не спрашивая разрешения ни у тех, ни у других.

Чиновник объявил список торжественно, как оглашают указ о войне или о мире, — список выслушали и убрали в карман вместе с квитанциями. Отныне на скрижалях российской бюрократии высечено: одних вписали, другого вычеркнули, а телеигра как шла, так и идёт. Список меняется — обед не меняется.

Двадцатого сентября восемь губернаторов узнают своё будущее прямым голосованием: Белгородская, Брянская, Пензенская, Тверская, Ульяновская области, Мордовия, Тува и Чечня. Все действующие главы от дебатов отказались — и в этом единодушны, как в редком случае бывают единодушны политики разных партий: даже Алексей Русских из Ульяновской области, коммунист среди единороссов, поступил ровно так же, как его товарищи из «Единой России». В самой партии объяснили это заботой о избирателе: тому, дескать, важнее результаты работы, чем звук голоса. Сенатор Перминов назвал молчание «осознанным и прагматичным подходом» — фраза, достойная быть вырезанной на памятнике благоразумию. Кандидаты от КПРФ спорят на трибунах в семи регионах из восьми, эсеры — по крайней мере в пяти. А из сорока выдвинутых один снялся сам, не утруждая себя даже сбором подписей: остальные тридцать девять благополучно прошли муниципальный фильтр, как вода проходит через решето, в котором заботливо не оставили дырок.

Господин сенатор говорил о прагматизме с лицом человека, объявляющего благодать, — публика выслушала и разошлась по своим кандидатам, единственным на округ. Похвалим же осторожность: она избавила губернаторов от неловкости отвечать, а избирателей — от неловкости выбирать. Спор хорош тогда, когда есть из чего спорить.

Британия и Германия обещали Киеву ракеты Patriot к зиме — Лондон снаряжает пакет в сто миллионов фунтов, куда войдут и зенитные комплексы, и снаряды крупного калибра, и беспилотники, а Берлин, не мешкая, отдаёт ракеты из собственных запасов. Министр Писториус произнёс слова, каких требует момент: подготовка Украины к зиме есть высший приоритет, дело не терпит отлагательств, союзники должны действовать решительно и немедленно. Слова хорошие, слова нужные — их и произносят обыкновенно перед бурей, будь то война нынешняя или война времён иных королей, когда депеши писались гусиным пером, а обозы шли месяцами и всё равно опаздывали. Тем временем европейцы завершают план, как употребить взносы в программу закупки ракет у Америки, а Зеленский просит не о победе — о пяти процентах со складов, обещая за десять уничтожить всё, что летит с неба; арифметика скромная, почти домашняя, будто речь о зерне на зиму, а не о ракетах.

Министр сказал — публика выслушала и разошлась по своим делам: кто в министерство финансов считать сто миллионов, кто на склад пересчитывать проценты, кто просто по домам, топить печи заранее, не дожидаясь чужих поставок. Так было всегда: слова — высоки, дела — по расписанию, а зима — своим чередом, ей дела нет до заседаний. Обещание — не поставка. Пять процентов — не победа. И только зима не спрашивает, кто сколько выделил.

МИД объявил, а публика приняла к сведению: консульство германское в Петербурге закрывается — за то, что немцы закрыли консульство наше в Бонне. Формула безупречна, порядок незыблем: недружественность отвечает недружественности, зеркало смотрится в зеркало. Сотрудникам велено собрать чемоданы, дому — погасить окна, всё это до восемнадцатого сентября, и ни днём позже. Так бывало и при королях: посол одной державы уезжал, посол другой паковался следом, и никто не спрашивал, кто первый бросил перчатку — важно было бросить её вовремя. Один только наблюдатель, человек светский и от природы любопытный, на миг поднял бровь, услышав формулировку, — и тотчас же согласился: да, именно так и заведено, иначе и быть не может.

Чиновник читает бумагу с лицом, исполненным государственной важности, а публика, услышав новость, идёт пить чай — дипломатия дипломатией, а самовар остывать не должен. Зеркала, впрочем, исправно отражают друг друга: одно закрылось — закрылось и другое. Симметрия в политике надёжнее дружбы.

Кстати, слышал ли ты: Стивен Уиткофф и Джаред Кушнер прилетели в Москву, а сегодня их ждёт сам Путин. Дональд Трамп, не дожидаясь исхода дела, уже похвалился на весь свет: везут, дескать, предложение закончить войну, и переговорщики его — прекраснейшие люди, шансы хорошие. Так объявляют не то мирную конференцию, не то удачную партию в вист — с равным жаром. Я же, признаюсь, воображаю чиновника аэродромного, который встречал самолёт: он и знать не знал, что на борту — судьба войны, а видел только двух усталых господ в дорогих пальто, спускающихся по трапу, как спускались до них сотни других с сотнями других предложений.

Президенты объявляют мир так же охотно, как войну, — с равной уверенностью и равным успехом. Поживём — увидим, а покамест кланяюсь и жду следующей почты.

В саратовском посёлке Пробуждение, поутру, случилось дело военное, но исполненное не в поле, а на улице, среди заборов и дворов. Мотоциклист — фигура без лица и без биографии — выпустил в генерал-майора Николая Варпаховича, командира двадцать второй тяжёлой бомбардировочной авиационной дивизии дальней авиации, по меньшей мере две пули, а водителя, спутника его несчастливого утра, обстрелял вслед, но тот успел спрятаться и остался жив. Генерала увезли тяжело раненного. Мотоцикл, как водится в таких историях, скрылся вместе с седоком — так исправно, точно был приглашён заранее и знал час своего выезда лучше любого штабного расписания. Сосед, случившийся у окна с чашкою чая, заметил после, что мотоциклист не спешил и не путал переулков — а человек, который знает дорогу назад, обычно знает и дорогу вперёд.

Начальство скажет слова строгие и неизбежные: расследование, меры, бдительность. Публика послушает, вздохнёт и разойдётся по своим делам — благо дела у всех свои, а генералы у всех чужие. Дело ясно ровно настолько, насколько нам позволили его увидеть: улицы называют, часы указывают, а того, кто в решающую минуту держал руль и револьвер, оставляют за скобками — как оставляют за скобками всё, что власти покамест не угодно объяснить.

Первого сентября в Чебоксарах нашли тело пятнадцатилетней девочки, задушенной проводом от зарядки. Подозреваемым назван школьник, тоже пятнадцати лет. Считать далее нетрудно: накануне пятиклассник в Новой Москве бросился на учителя, девочка в Красноярске — на учительницу с ножом, мальчик в Башкирии порезал одноклассника. Учебный год начался второго сентября. Значит, всё это случилось за два дня. Провод от зарядки — вещь бытовая, привычная, лежит у всякого на столе, у всякого в кармане: заряжает телефоны, будит по утрам, соединяет с миром. Светский человек, услышав такую новость, отводит взгляд к окну и переводит разговор на погоду — не потому, что бессердечен, а потому, что иных слов у него нет.

Чиновник скажет с трибуны, что необходимо усилить внимание к воспитанию подрастающего поколения, — и разъедется по своим делам, и публика разъедется по своим, и провод от зарядки будет лежать на столе как ни в чём не бывало. При королях случалось не реже, только называлось иначе и не попадало в сводку за два дня. Дети растут те же — меняются лишь провода в их руках.

Президент Зеленский вышел к публике не с речью, а с предупреждением: авиакомпаниям, страховщикам, всем, кто ещё держится за российские аэропорты. Российское небо, сказал он, становится опасным полностью, и де-факто будет закрываться сама война его закрывает, без указов и без циркуляров. Украина, добавил он, гражданской авиации не угрожает — угрожают дроны, которые будут летать там, где летали лайнеры. Слова простые, тон деловой — как у человека, который уже привык предупреждать. Наблюдатель, впрочем, заметил лишь одно: там, где вчера скучали в очереди у стойки регистрации, нынче торопятся, звонят, пересчитывают билеты — и никто не шутит, даже те, кто любит шутить.

Страховщик поднимет тариф, авиакомпания перекроит маршрут, публика купит билет через третью страну — обычная механика тревоги, отработанная веками. А небо не спрашивает разрешения — оно просто перестаёт быть безопасным раньше, чем об этом напишут в сводках.

Министр внутренних дел Александер Добриндт объявил дело решённым: аэропорт Лейпциг/Галле, беспилотник со взрывчаткой, поручение из России — таковы три улики, выложенные перед публикой тройками, как в старом протоколе. Полиция расследовала, спецслужбы подтвердили, министр заключил. Глава МИД Йоханн Вадефуль дал делу продолжение чиновничье: консульство в Бонне закрыть восемнадцатого сентября, договор о Русском доме в Берлине расторгнуть, послу явиться в министерство, санкции предложить Европе. Всё сказано твёрдо, всё сделано скоро — недостаёт лишь того самого беспилотника, который, кажется, так и не долетел никуда, кроме газетных полос. Наблюдатель, человек не без внимания к мелочам, заметил только, что консульство закрывают в Бонне, а не там, где случилось происшествие, — и подумал, что причина и последствие иногда путешествуют разными дорогами, как и подобает людям служивым.

Министр говорит слова строгие и неотменимые, публика слушает, кивает — и расходится по делам, кто в аэропорт, кто в консульство за визой, пока оно ещё открыто. Дело ясно ровно настолько, насколько нам позволили его увидеть; беспилотник же, о котором столько сказано, так и остался невидим — а это, признаться, самая внятная деталь во всей истории.

Синьор Месси, тридцати девяти лет от роду, восемью «Золотыми мячами» отмеченный, чемпион мира двадцать второго года, олимпиец восьмого, дважды победитель Кубка Америки, объявил, что более не выйдет на поле за сборную Аргентины. Дебютировал он в пятом году — годы прошли, как один вечер бала, — забил сто двадцать пять голов в двухстах семи матчах и стал первым бомбардиром в истории своей команды. Причиной он назвал поражение от Испании в финале и смерть отца, слова же выбрал скромные: боль есть, но время подходящее. Со сборной уходит не только капитан — уходит майка под нумером десять, та самая, что при нём значила больше, чем просто ткань и цифра; при других она будет значить иное, и это не хуже — просто иначе. Некий старик, из тех, что смотрят футбол с сорок лет и помнят Марадону не по рассказам, заметил без всякой горечи: «В моё время герои не объявляли отставки — их отставляли годы, и то не сразу».

Президент федерации, вероятно, произнесёт слова прочувствованные и неизбежные — что-то о величии и благодарности потомков; публика их выслушает, кивнёт и пойдёт покупать билеты на следующий матч, где майки под нумером десять будет носить кто-то другой. Всё проходит — и слава, и голы, и капитаны; проходит даже то, что казалось вечным, как воскресный матч. Внуки будут удивляться, что видели это своими глазами, и жалеть, что не досмотрели подольше.

В Бурятии кандидат от КПРФ, депутат Народного Хурала Баир Цыренов, пустил на местном телевидении ролик в пятнадцать секунд — и в нём звучат вопросы неслыханной смелости: когда закончится СВО, зачем блокировать интернет, как жить с такими налогами, почему всё дорожает и зачем нужен утильсбор. Кончается всё словами «Власть — народу. Миру — мир». По собственному признанию господина Цыренова, ролик до сих пор не сняли с эфиров — обстоятельство, само по себе достойное упоминания в записках, покуда «Яблоко» давно снято с выборов, а слово «мир» в иных областях запрещают произносить с той же строгостью, что и бранное. Отчего одному дозволено, а другому нет — вопрос, на который отвечать не стану; замечу только, что зрители в тот вечер, досмотрев рекламу, спокойно переключили канал, а сосед мой, встретив меня взглядом, ничего не сказал — и я тоже промолчал.

Публика, впрочем, умеет расходиться после самых важных слов с тем же спокойствием, с каким расходится после прогноза погоды: депутат сказал «миру — мир», а зрители пошли ставить чайник. Что останется от сего в записках потомков — вопрос отдельный: лозунги стареют быстрее людей, а утильсбор переживёт, кажется, и лозунги, и депутатов. При королях случалось то же самое: одним дозволяли говорить о мире, других за то же слово удаляли со сцены — и никто при этом не объяснял правил вслух. В свете о главном никогда не говорят прямо.

Кстати, слышал ли ты, любезный друг, новую петербургскую сплетню — только не петербургскую, а московскую? The Economist пишет со слов неких безымянных приближённых, будто хозяин Кремля признался: не возьму Донбасса — повесят меня самого. Четыре с половиной года воюет, а Донбасс всё не даётся, как капризная красавица. И вот вместо того чтобы отступить с достоинством, решено взять ещё триста-четыреста тысяч душ в рекруты да усилить войну — авось дело сдвинется. Воображаю эту сцену: сановники слушают речь о верёвке с лицами каменными, как на приёме у английского посланника, а после расходятся пить чай, будто речь шла о погоде.

Помилуй бог, какая метафора для государственного человека — виселица вместо аргумента! Иной вельможа боится потерять место, иной — репутацию, а этот прямо шею бережёт, и войну ведёт, как страховой полис. Мораль тут короткая, без затей: чем меньше у человека путей назад, тем больше он находит причин идти вперёд. Страх правит дольше, чем слава, но платит за это чужими головами.

В Лиме матери и жёны вышли к зданию министерства — искать мужей и сыновей, которых увезли под видом простой работы, а привезли под пули на чужой войне. Бумагу подписал — и связь оборвалась, как обрывается письмо на полуслове. Четыреста пятьдесят девять человек уехали, одиннадцать уже не вернутся, сто четырнадцать пропали, будто растворились в тумане, трое в плену дожидаются вестей. Перуанские дипломаты пишут прошения; Кремль отвечает вежливым молчанием, а посольство в Лиме напоминает, что контракт был подписан «осознанно» — точно вербовка и осознанность одно и то же. Ганский министр на прошлой неделе попросил Лаврова того же самого, только другими словами; вышло с тою же учтивостью и тем же результатом — шестьдесят два ганца легли в чужую землю, пятнадцать пропали без вести. Занятно, как контракт — бумажка, которую при королях подписывали кровью, а нынче подписью, — всё так же не спрашивает согласия сердца.

Посол выразил сожаление, обещал разобраться, а бумаги как раз в этот час подшивали в архив — обычное дело канцелярии, куда и попадают все судьбы, не поместившиеся в отчёт. Люди служивые всегда верили обещаниям — что при королях, что при президентах; менялись лишь названия ведомств, куда несли жалобы. Вербовщик стар как государство, а горе матери — старше самого вербовщика.