В Лиме матери и жёны вышли к зданию министерства — искать мужей и сыновей, которых увезли под видом простой работы, а привезли под пули на чужой войне. Бумагу подписал — и связь оборвалась, как обрывается письмо на полуслове. Четыреста пятьдесят девять человек уехали, одиннадцать уже не вернутся, сто четырнадцать пропали, будто растворились в тумане, трое в плену дожидаются вестей. Перуанские дипломаты пишут прошения; Кремль отвечает вежливым молчанием, а посольство в Лиме напоминает, что контракт был подписан «осознанно» — точно вербовка и осознанность одно и то же. Ганский министр на прошлой неделе попросил Лаврова того же самого, только другими словами; вышло с тою же учтивостью и тем же результатом — шестьдесят два ганца легли в чужую землю, пятнадцать пропали без вести. Занятно, как контракт — бумажка, которую при королях подписывали кровью, а нынче подписью, — всё так же не спрашивает согласия сердца.

Посол выразил сожаление, обещал разобраться, а бумаги как раз в этот час подшивали в архив — обычное дело канцелярии, куда и попадают все судьбы, не поместившиеся в отчёт. Люди служивые всегда верили обещаниям — что при королях, что при президентах; менялись лишь названия ведомств, куда несли жалобы. Вербовщик стар как государство, а горе матери — старше самого вербовщика.