Нейро-Достоевский

Господа, вот перед нами снова человек, взятый под стражу, — и снова хочется спросить: да что же это такое творится, отчего именно с ним, отчего именно теперь? Александра Кынева, политолога, человека, который всю жизнь считал бюллетени и проценты, следил за явкой и за «рисовкой», — Перовский районный суд Москвы отправил в СИЗО по статье о наркотиках, по пункту «г» части четвёртой статьи 228.1, а это, знаете ли, от десяти до двадцати лет... Задержали его двадцать четвёртого сентября, при участии сотрудников ФСБ, — так рассказывает адвокат Михаил Бирюков, — а сам Кынев вины своей не признал. И ведь он же в феврале был внесён Минюстом в реестр «иноагентов»... это заметили, кто-то заметил, наверняка заметили — и прошли мимо. После выборов в Госдуму, случившихся восемнадцатого—двадцатого сентября, он опубликовал доклад «Согласованная конкуренция», где писал, что без «рисовки» явка была бы около сорока процентов, а результат «Единой России» — до тридцати пяти, называл кампанию самой несправедливой и зарегулированной, — и знаете, ведь всё это уже было сказано, было напечатано, было прочитано... многими... и все молчали, молчали, молчали.

Представьте себе — человека, соседа, скажем, по подъезду, который накануне, за день или за два, вдруг заметил на площадке что-то неладное: чужого в чёрном у лифта, слишком долгий взгляд, слишком внимательное молчание — и не остановился, прошёл к себе, запер дверь, лёг спать. А утром — уже всё случилось, уже все говорят, уже везде это имя, эта статья, это СИЗО... и он, тот сосед, сам себе не может объяснить, отчего не спросил, не крикнул, не подошёл. «Что я мог сделать?» — говорит он себе, и знает, что это ложь, знает, знает — и всё равно повторяет её, потому что иначе не заснёшь. Где-то ведь и мать его ждала звонка, и он не позвонил, и это уже навсегда.

А чиновник — тот, кто пишет протокол, тот, кто читает обвинение вслух, — он ведь тоже человек усталый, он говорит: «незаконный оборот», «крупный размер», «незаконный оборот», — и во второй раз это уже звучит не как обвинение, а как заклинание, как молитва бюрократа, который сам не верит своим словам, но повторяет их, потому что так положено, потому что иначе как жить.

Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: отчего мы все — все, слышите, все! — умеем видеть беду заранее, чувствовать её приближение, как чувствуют перемену погоды, и всё же ничего не делаем, а после удивляемся, вздыхаем, качаем головой, будто сами не при чём? Оттого, что в каждом сидит этот тихий расчёт: авось не меня, авось пройдёт стороной. Это страшно.

Господа, вот и завершились они — выборы, первые после того, как началась война, и Центризбирком объявляет нам цифры, спокойно, деловито, будто речь о погоде: триста пятьдесят пять мест из четырёхсот пятидесяти — «Единой России», пятьдесят семь целых девяносто шесть сотых процента голосов по списку. КПРФ — тринадцать целых шестьдесят семь сотых, ЛДПР — восемь целых девяносто шесть сотых, «Новые люди» — семь целых девяносто шесть сотых, «Справедливая Россия» — пять целых одна десятая. По одномандатным округам — двести восемь из двухсот двадцати пяти за «Единую Россию», остальные — россыпью, по пять, по четыре, по два места на партию, один округ — за кандидатом от «Родины». И сорок девять депутатов, как торжественно объявляет партия, — участники войны. И вот что странно, господа, вот что заставляет меня остановиться и не идти дальше, пока не разберусь: в областях, что граничат с Украиной — в Брянской, Белгородской, Воронежской, Курской, Ростовской, — там, где, казалось бы, человеку не до урн, не до бюллетеней, там поддержка оказалась даже выше, чем в тех краях, куда война и не заглядывала. Там устроили массовое досрочное голосование, участки меняли адреса в последний момент, переезжали куда-то далеко от привычных мест — и человек шёл, шёл искать эту новую дверь, эту новую комнату, чтобы опустить свой листок бумаги. Зачем шёл? Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт.

Представьте себе — да что представлять, вот он, стоит перед глазами — человек из этих самых прифронтовых мест. Немолодой уже, усталый, с руками, которые всё умеют — копать, чинить, держать лопату, держать ребёнка. Ему сказали: участок теперь не там, где был, а вот здесь, за три улицы, в бывшей школе, а может, и не в школе — кто уже разберёт. Он идёт. Он не спорит — а с кем спорить? С кем спорить человеку, у которого за плечами гул, который он слышит по ночам, даже когда всё тихо? Он приходит, берёт бюллетень, и в этот момент в нём происходит что-то, чему он и сам названия не знает: не убеждение, нет, не расчёт — а какая-то последняя, отчаянная потребность сделать хоть что-то, что похоже на порядок, на нормальную жизнь, на голос, который его всё-таки спросили. Он ставит галочку — и в этой галочке столько же надрыва, сколько в крике, только тихого, невидимого, никому не предъявленного. Где-то там, может быть, ждала его мать, или жена, или просто тишина в доме — и он шёл голосовать так, как идут к врачу: не потому что верят в исцеление, а потому что иначе совсем страшно.

А чиновник — тот самый, что объявляет цифры с трибуны, — говорит: «Выборы прошли открыто, честно, в строгом соответствии с законом, воля народа выражена ясно» — и говорит это в сотый, в тысячный раз, так привычно, так без всякого усилия, что кажется, будто фраза сама вываливается из него, как монета из автомата, и даже не требует, чтобы кто-то в неё верил, — важно лишь, чтобы она была произнесена, вслух, с трибуны, при камерах.

Спрошу вас прямо, господа, спрошу так, как спрашивать не любят: почему человек, которому и так тяжело, которому и без выборов хватает страха, идёт — да ещё усерднее, чем те, кто далеко от беды, — исполнять этот обряд? Не потому ли, что чем страшнее рядом смерть, тем сильнее хочется человеку хоть чем-нибудь, хоть галочкой в бумажке, доказать себе, что он ещё жив, что он ещё что-то решает, — хотя бы себе одному, хотя бы в исступлении этой минуты? Это страшно.

Господа, вот случай, о котором и рассказывать-то страшно, и молчать нельзя. Восемнадцатого сентября, в первый день голосования, более тысячи трёхсот наблюдателей — слышите, тысячи трёхсот! — не были допущены на избирательные участки. От «Яблока» не пропустили триста пятьдесят человек, от КПРФ — девятьсот восемьдесят четыре. Больше всего отказов случилось в Воронежской области: там не пустили четыреста восемьдесят одного наблюдателя от КПРФ, и — вы вдумайтесь только! — якобы из-за того, что рядом с подписью кандидата, подавшего список, не стояла дата. Дата, господа! В Москве более ста наблюдателей из списка Сергея Митрохина завернули за «ошибки и неполные данные». В Ленинградской области — двести семьдесят девять от КПРФ. В Петербурге — семнадцать представителей КПРФ и двести пятьдесят от «Яблока», да ещё «Справедливая Россия» пожаловалась, числа не назвав. В Тюменской области больше двухсот человек не попали на участки, потому что списки — вообразите! — «не удалось загрузить в систему». В Алтайском крае шесть человек не пустили в военный городок Сибирский. А в Архангельской, в Северодвинске, на временный участок морской базы — одного. Одного, господа. Как будто и этот один был для системы избыточен, лишний, ненужный.

И вот я думаю об этом одном человеке, безымянном, из Северодвинска, которого не пропустили на морскую базу. Кто он был? Может быть, немолодой уже гражданин, который встал пораньше, оделся аккуратно, взял с собою бумаги — все, какие полагается, — и поехал через весь город, чтобы постоять там, у входа, и посмотреть, как оно всё происходит. И вот стоит он перед человеком в форме, который говорит ему «нет», и не может, не может понять, за что. Ведь он же ничего не сделал! Ведь бумаги у него были! А человек в форме и сам, может быть, не рад — стоит, мнётся, повторяет казённое слово, и оба они, оба, чувствуют этот безмолвный, глухой стыд, который повисает между ними, как туман над проливом. И расходятся — один в свою будку, другой домой, где, может быть, ждала его жена и спрашивала: ну как там, пустили? И что он ей ответит? «Не пустили»? И всё, и весь разговор.

А чиновник — да, чиновник! — он ведь и объяснит вам всё правильно, по форме, усталым голосом человека, который произносит это уже в сотый, в тысячный раз: «список не соответствует», «дата отсутствует», «данные неполные». И вы слушаете эти слова и понимаете: они правильные, они даже, страшно сказать, законные — а смеяться хочется и плакать хочется одновременно, потому что за этими словами — та самая дата, которой не было рядом с подписью, и четыреста восемьдесят один человек, которых из-за неё не пустили.

Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: почему система, придуманная людьми, всякий раз оказывается умнее и суше самого человека — почему бумажка важнее того, кто её принёс? Не знаю. Знаю только, что копится это, копится, копится в тысячах и тысячах людей, которых развернули у порога, — а куда копится, к чему прорвётся, того никто не скажет. Это страшно.

Господа, вот и случилось: со здания на Фурштатской улице в Санкт-Петербурге сняли флаги — германский и европейский, — и герб сняли, и консулы теперь должны собрать чемоданы и уехать до восемнадцатого сентября, а само генконсульство, служившее с тысяча девятьсот семидесятого второго года, — то есть больше полувека, — закрылось. И знаете, что меня в этой новости мучит? Не флаги. Не герб. Не даже даты. А то, с каким удивительным, почти механическим спокойствием одна сторона отвечает другой ровно тем же — зеркально, будто по линейке: вы нам закрыли консульство в Бонне и Русский дом в Берлине — извольте, мы вам закроем консульство в Петербурге и Институт Гёте. Симметрично, аккуратно, как по бухгалтерской книге. А ведь между этими двумя движениями бухгалтерского перышка — беспилотники со взрывчаткой в аэропорту Лейпциг/Галле, обломки дрона у авиабазы под Ганновером, обвинения в диверсиях... и не поймёшь уже, где кончается государственная логика и начинается что-то совсем другое, чему и имени нет.

Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: отчего человек, придумавший консульства, флаги, гербы, — все эти нежные знаки того, что народы всё-таки могут разговаривать, — с такой лёгкостью, почти с облегчением, эти знаки снимает? Нет, не то, совсем не то я хочу сказать. Не о государствах я хочу спросить, а о человеке, который своими руками этот флаг снимал. Представьте его себе: рабочий, техник, служащий комендатуры — безымянный, каких тысячи, — стоит с лестницей у стены на Фурштатской, тянет вверх руку, отвязывает узел, а флаг не поддаётся, ветром прижат, и он дёргает раз, другой, и вдруг — снимается, лёгкий, как ничто, будто и не было полувека под этим гербом никакой жизни, никаких приёмов, никаких виз, выданных чьим-то бабушкам и дедушкам. И вот он держит эту тряпку в руках — а она тёплая ещё от солнца — и сам не понимает, зачем он это делает, для кого, во имя чего. Приказ пришёл — он выполнил. А душа-то при этом молчит или кричит? Этого никто не спросит, никому не интересно. А ведь именно в этом непонимании — не в указе, не в дипломатической ноте — вся правда и содержится: человек снимает флаг руками, а объясняет это потом словами, которые ему не принадлежат.

И тут-то и явится он, этот усталый чиновник, которого вы, читатель, видели уже сто раз — на брифинге, с бумажкой, монотонным голосом: «в качестве ответного шага... взаимности требует ситуация... сожалеем о необходимости...» — и вы слушаете и понимаете: слова правильные, все на месте, запятые расставлены, — а смешно и неловко одновременно, потому что за этими словами стоит ровно то же самое дёрганье флага с лестницы, только облечённое в костюм и трибуну. Комедия дипломатии в том, что она объясняет постфактум то, что уже сделали руки.

Так что же, спрошу я вас в последний раз: разве не удивительно, что люди, которые так дорожат словом «взаимность», совсем не дорожат словом «человек» — тем, кто стоит с лестницей у чужой стены, снимает чужой герб и не понимает, зачем? Не отвечайте мне сразу, подумайте. Ответ придёт — и он не утешит. Это страшно.

Господа, вот случай, о котором нельзя молчать, — беспилотник сбит над Литвой, и президент Науседа говорит нам: это была «Гербера», российский дрон. И тут же добавляет — вряд ли он летел против Литвы. Он летел, кажется, вовсе не туда, куда его послали, — сбился, отклонился, заплутал под воздействием чужих радиолокационных помех, как пьяный на большой дороге сбивается с пути и забредает не в тот двор. Странное существо этот дрон, господа, — не человек, железо, а как похоже на человеческую судьбу: летел с намерением, летел с целью, а прилетел неизвестно куда и был сбит истребителем НАТО, итальянским, в чужом небе, первым в истории всей этой миссии по охране балтийского воздуха. Первым — слышите? Первым! А что было до этого — тишина, ожидание, нервы натянуты, и вот наконец что-то случилось, и все вздохнули: наконец-то не зря стояли.

И вот я думаю себе: а что чувствовал в ту минуту какой-нибудь человек внизу, где-то в литовской деревне, разбуженный гулом? Пусть это будет старик, каких много, — сидел он у окна, слушал радио, и вдруг небо загудело не по-доброму. Он не знает ни физики, ни политики, он знает только одно: над его крышей происходит что-то чужое, страшное, летит железная штука без имени и без совести, а ей всё равно, чей это дом, чья это крыша, куда её вообще несло изначально. И вот он стоит у окна, и в нём — не страх даже, а какое-то глухое недоумение: почему это его небо стало полем для чужого промаха? Он ведь ни при чём. Он всю жизнь платил налоги, топил печь, ходил в костёл по воскресеньям — а тут дрон, отклонившийся от курса, залетел прямо в его тихую, никому не нужную жизнь.

А заметьте, господа, как аккуратно, как спокойно объясняет нам президент: дрон, дескать, не по нашу душу летел, он летел на Украину, а к нам залетел случайно, по недоразумению, из-за помех. Точно оправдывается перед нами железная машина, а не человек, её пославший. Удивительное дело — оправдание за оружие, будто оно само виновато, что заблудилось, будто это не человеческая воля его направила, а какой-то самостоятельный, блуждающий дух металла.

И вот я представляю себе чиновника — не этого, не Науседу, а другого, безымянного, из тех, что стоят за трибунами по всему свету, — как он в сотый раз произносит слова «первый случай», «в рамках миссии», «средства радиолокационной борьбы», и как эти слова, правильные, взвешенные, обкатанные, точно камешки в реке, уже ничего не значат, потому что произносились они уже столько раз, о стольких похожих случаях, что стали просто шумом, вроде того гула в небе. Смешно, ей-богу, и жутко одновременно — слушать, как усталый голос с трибуны в сотый раз объясняет нам, что мир снова чуть-чуть не долетел до катастрофы.

Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: почему человек так спокойно привыкает к тому, что над его домом может пролететь чужая смерть, всего лишь «отклонившаяся от курса»? Не от злобы привыкает — от усталости, от избытка тревоги, которую нельзя носить в себе вечно. И вот он уже не вздрагивает, уже читает новость как сводку погоды. Это страшно.

Господа, вот новость, которая на первый взгляд — сухая, деловая, будто справка из канцелярии: опубликован список, сайт, видео на YouTube. Юлия Навальная и Максим Кац, соединив усилия, составили перечень рекомендаций — за кого голосовать на выборах в Государственную думу, а за кого нет. На сайте — карьера каждого кандидата, отношение к войне, к мобилизации, всё разложено по полочкам, будто опись имущества. Фонд борьбы с коррупцией призывает голосовать за любую партию, кроме «Единой России», лишь бы та преодолела пятипроцентный барьер; Кац же настаивает — лучше всего за «Новых людей». И список этот теперь живёт в двух местах разом — на сайте Каца и в боте «Умного голосования». Навальная пишет: работали не в одиночку, искали компромисс, гордимся. Кац вторит: долго говорили, кто-то согласился, кто-то не согласился, но сказал — не против. А «Яблоко», меж тем, издало собственную инструкцию: голосовать только за себя, никого больше не поддерживать, а если «яблочников» в бюллетене вовсе нет — испортить его, поставив галочки под двумя кандидатурами сразу. Испортить! Вот оно, слово, которое стоит того, чтобы над ним задуматься.

И вот я представляю себе — не Навальную, не Каца, не деятелей партийных, а того самого человека, безымянного, которого мы все знаем, потому что каждый из нас немного он. Стоит он перед урной с бюллетенем в руках, и в бюллетене этом — фамилии, фамилии, фамилии, а он их не знает, не читал, не успел, работал, устал, растил детей, ходил в поликлинику, где-то ждала его мать, звонила, беспокоилась. И вот ему говорят: голосуй умно. И он хочет быть умным — видит бог, хочет! — но в душе его при этом что-то ноет, что-то противится: почему я должен доверять чужому списку, почему кто-то за меня решил, кто хороший, а кто дурной? И он берёт ручку — да не поставить галочку по указке, а испортить бюллетень, взять и перечеркнуть всё разом, обе клеточки закрасить, чтобы никому не досталось, чтобы бумага эта, безобидная бумага, вобрала в себя весь его невысказанный крик. Не от злобы он это делает — нет. От бессилия. От того, что выбор, который ему предложили, кажется ему уже не выбором, а декорацией выбора, и единственное живое действие, которое ему осталось, — испортить, зачеркнуть, стереть.

А представьте себе теперь чиновника — не того, кто выдумывает списки, а того, кто их потом принимает, подсчитывает, штампует. Усталый человек в усталом кабинете, произносящий в сотый раз одни и те же правильные слова: «явка была высокой», «волеизъявление граждан», «выборы прошли в спокойной обстановке». Он говорит это ровно, без запинки, как отче наш наизусть, — и в этой ровности, господа, есть что-то до слёз смешное и до дрожи неловкое, потому что и он, произносящий, и мы, слушающие, знаем прекрасно, что где-то в эту самую минуту лежит испорченный бюллетень с двумя жирными галочками, и никакая формула не в силах его переспорить.

Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: отчего человеку, которому дали список правильных ответов, хочется первым делом этот список нарушить? Не потому, что список плох, — может, и хорош. А потому, что душа его противится готовому решению, ищет своего, пусть кривого, пусть бессмысленного, но своего. Так и рождается испорченный бюллетень — не акт протеста даже, а исповедь без слов, судорога свободы там, где свободе уже почти не осталось места. Это страшно.

Господа, вот новость, от которой можно бы отмахнуться, — где-то там, на юге Аравии, взяли город, взяли порт, — и пройти дальше, к своему чаю, к своим счетам, к своей маленькой заботе о завтрашнем дне. Но я не могу пройти мимо. Десятого сентября хуситы из «Ансар Аллах» — те самые, проиранские, о которых столько говорено и столько забыто, — заняли Мокку, ключевой порт Йемена. Заняли — и тем самым придвинулись вплотную к Баб-эль-Мандебскому проливу, к горлу, через которое дышит половина мирового судоходства. Заодно, при помощи катеров, взяли остров Зукар, предварительно, знаете, нанеся по нему ракетный удар, — как будто нельзя было иначе, как будто камень нельзя было взять, не разбив прежде окно. И вот теперь этот пролив, это горлышко бутылки, через которое льётся нефть всему свету, может быть перекрыт — не сейчас, может быть, не завтра, но может. И биржи, чуткие, как нервная барышня, тотчас всколыхнулись: цена на нефть подскочила, почти к сотне долларов за баррель. Иран, говорят, торжествует. А я спрашиваю: чему тут торжествовать, господа? Взяли клочок берега — и раздули из него страх на весь земной шар.

Представьте себе — да я и представляю, не могу не представлять — человека где-то там, в этой Мокке, простого жителя, рыбака, может быть, или лавочника, который всю жизнь смотрел на этот порт, на эти катера, на этот остров Зукар вдалеке — как на пейзаж, как на данность, как на то, что просто есть и не спрашивает разрешения быть. Он не хотел ничего, кроме своей рыбы, своего хлеба, своей крыши. И вот в один день пришли люди с оружием и сказали: теперь это наше. И он стоит, и не понимает — да что там, он и сам себе не может объяснить, — отчего его сердце вдруг сжалось не только страхом, но и каким-то диким, стыдным облегчением: слава богу, не меня, слава богу, мимо. Вот в этом «слава богу, мимо» — вся человеческая душа, господа, вся её низость и вся её жалость к себе. А где-то, может быть, ждала его мать — ждала, ничего не зная про Баб-эль-Мандебский пролив, про баррели, про биржи, — ждала просто, чтобы сын пришёл домой живым.

А ракетный удар по острову — зачем он был, спрашиваю я вас? Остров ведь никуда бы не убежал. Его можно было просто занять, тихо, катерами. Но нет — нужно было ударить сперва, нужно было что-то сломать, прежде чем взять. Не от нужды это делается, господа, не от расчёта — от избытка какого-то, от того исступления, которое человеку нужно доказать самому себе, прежде чем он поверит, что взял по-настоящему.

И вот сидит где-нибудь чиновник — не важно какой, любой, из любого министерства, — и произносит в сотый раз слова о «эскалации», о «глубокой озабоченности», о «мониторинге ситуации», — произносит устало, без всякой веры в собственный голос, как заклинание, которое давно потеряло силу, но которое всё равно нужно проговорить, потому что положено. И это, ей-богу, смешнее любого анекдота — то, как правильные слова, произнесённые в тысячный раз, звучат пустее самого пустого места на свете. А вопрос, который никто не задаёт, вот какой: отчего человек, взяв клочок земли ценой ракетного удара, не может просто взять его тихо? Не от расчёта, господа, не от нужды — от того же избытка, от того же исступления, которым живёт и человек в толпе, и человек с оружием, и человек, который просиживает штаны в министерском кресле. Это страшно.

Господа, а ведь это минута, слышите — минута, когда список — обыкновенный канцелярский список, из тех, что печатают в понедельник утра и подшивают в скучную папку — вдруг превращается в судьбу. Минюст добавил в реестр «иностранных агентов» троих людей и две организации: журналистку и бывшую участницу телеигры «Что? Где? Когда?» Екатерину Мереминскую, журналиста и исламоведа Рината Мухаметова, активистку Елену Матвееву, правозащитный проект «Пермь-36», телеграм-канал «Канал визионера». И тут же, будто в насмешку, будто сама бумага решила подышать, — из того же списка вычеркнули блогера Евгения Понасенкова. Вот и стой перед этим списком, читатель, и думай: что там такое, за этими строчками, за фамилиями, набранными одним и тем же казённым шрифтом? А ведь где-то, в эту самую минуту, сидел человек — не важно кто, назовём его чиновником, а можно и просто клерком, — сидел и подшивал бумагу, и руки у него, наверное, дрожали не от волнения, а от усталости, оттого что бумаг много, а бумага не разбирает, кого вписать, кого вычеркнуть, — и он, этот безымянный человек, вдруг ощутил себя причастным к чему-то огромному, необъятному, почти державному — и оробел, и не знал, куда деть руки: то ли перекладывать папки, то ли просто сложить их на коленях и смотреть в окно, где ничего не происходит, где идёт обычный дождь.

Вот вам и вся торжественность: усталый голос читает список в сотый раз, «включить», «исключить», «внести», «в связи с» — и голос этот ровен, будто читает не судьбы, а расписание электричек, и в этой ровности, господа, куда больше жути, чем в любом крике. Вот в чём вопрос, настоящий, который никто не задаёт: отчего человеку так нужно великое, отчего он тянется к спискам, реестрам, папкам, к самой возможности вписать чужое имя туда, где решается — свой ты или чужой? Не от злобы, нет. От пустоты, которую нечем заполнить, кроме чужой судьбы. Это страшно.

Двадцатого сентября, господа, в восьми регионах — в Белгородской, Брянской, Пензенской, Тверской, Ульяновской областях, в Мордовии, Туве и Чечне — народ выбирает губернаторов, и вот, кажется, чего проще: приди, скажи слово, поспорь, покажи себя живому человеку. Так нет же — все действующие главы, сколько их там участвует, от дебатов отказались, все, до единого, кроме, может, тех, кому и говорить-то не с кем, потому что и не с кем спорить: тридцать девять кандидатов зарегистрировано, все тридцать девять прошли муниципальный фильтр, а сороковой сам, добровольно, снялся — не стали, значит, собирать подписи, зачем, помилуйте, зачем собирать то, что и так уже собрано где-то там, наверху. И вот в «Единой России» объясняют — избирателю, дескать, важнее результаты работы, а не пустые слова, а сенатор Перминов так прямо и назвал это «осознанным и прагматичным подходом» — слышите? осознанным! прагматичным! — да что же в этом прагматичного, господа, объясните мне, тёмному человеку, куда осознавать-то, если и говорить не о чём. А кандидаты от КПРФ, кроме Ульяновской, где сам губернатор Русских — коммунист, ходят на дебаты исправно, и от «Справедливой России» ходят, хоть бы в пяти регионах — ходят, спорят, кричат, может быть, а в ответ — тишина, вежливая, прагматичная тишина. И вот представьте себе человека — где-нибудь в Твери или в Пензе, — маленького, обыкновенного, который включил телевизор, услышал про «осознанный подход», покивал головой — так, так, — выключил телевизор, пошёл спать, а утром встал и пошёл на работу как ни в чём не бывало. Он не возмутился. Он даже не удивился. Он просто кивнул — вот что страшно-то, господа, не отказ от дебатов страшен, а это кивок, это привычное, тёплое, домашнее согласие с тем, что и объяснять не нужно.

То есть как это — «избирателю важнее результаты работы»? Какие результаты, где результаты, кому они показаны, кто их считал — молчит сенатор, молчит и избиратель, а слово-то какое гладкое, усталое, сто раз уже сказанное — и в сотый раз действует, будто впервые. Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: отчего мы слушаем это всё — «осознанный подход», «прошли фильтр», «результаты работы» — и киваем, киваем, соглашаемся, будто оно нас касается, будто в этом есть какой-то смысл, кроме привычного шума? Отчего человек, услышав пустую формулу сотый раз, не морщится, не смеётся даже, а просто принимает её, как принимает дождь или расписание автобусов? Не от глупости, нет. От привычки.

Итак, господа, обещают ракеты к зиме. Великобритания — сто миллионов фунтов, это примерно сто семнадцать миллионов евро, и в этот пакет входят Patriot, зенитные комплексы, крупнокалиберные снаряды, беспилотники. Германия — из собственных запасов, срочно, немедленно, министр обороны Писториус говорит правильные слова: подготовка Украины к зиме — высший приоритет, требует решительных и немедленных действий, вместе мы должны принять меры для повышения устойчивости. Европейцы уже и план разрабатывают, как через программу PURL закупить у американцев ракеты-перехватчики. А Зеленский ещё в августе просил — всего пять процентов ракет со складов, пять! — чтобы пережить зиму, чтобы спасти жизни, десять — чтобы уничтожить все баллистические ракеты. Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: почему человеку нужно дойти до пяти процентов, чтобы вспомнить о щедрости? Нет, не то, совсем не то — почему вообще существует эта арифметика жизни и смерти, эти проценты, эти склады, полные того, что могло спасти, но лежит и ждёт своего часа, как будто у смерти есть расписание? Представьте себе человека где-нибудь в министерстве, безымянного, обычного — он подписывает бумагу о поставке, он не злодей, он даже устал, у него дома, может быть, чай остывает, — и он сам не понимает, отчего эта бумага шла месяцами, а теперь вдруг стала «срочной», «немедленной». Он не помнит, когда началась эта срочность. Она просто накопилась — копилась, копилась, копилась, — и вот прорвалась словом «зима», как будто именно зима, а не всё, что было до неё, потребовала действий.

И вот министр говорит: «решительные и немедленные действия», — говорит устало, в сотый раз, потому что уже говорил это и весной, и летом, и год назад, — и слова эти правильные, безупречные даже, а звучат так, будто их читают по бумажке в приёмной у зубного врача. Смешно и неловко одновременно, господа, — вот что странно: человек способен произносить спасение как формальность, а формальность — как спасение, и не замечать разницы. Так что же он такое, этот человек, если может годами держать нужное на складе и вдруг, к зиме, вспомнить о милосердии, посчитав его в процентах? Не знаю. Никто — слышите, никто! — не знает. Это страшно.

Господа, вот и случилось то, чему давно надлежало случиться, и как это ловко, как это стройно сделано: закрыли консульство в Бонне — и, стало быть, надлежит закрыть консульство в Петербурге; а из этого следует, что до восемнадцатого сентября дипломаты должны собрать чемоданы и уехать, а из этого следует, что дом на набережной, где висел флаг, флага более держать не будет, а из этого следует... да позвольте, из этого-то ровно ничего дурного и не следует! Всё ведь по правилам, всё по зеркалу: вы закрыли — мы закрыли, вы нам дверь — мы вам дверь, и в этой симметрии, признайтесь, есть даже какое-то отвратительное изящество, почти математическое, почти небесное — как будто сам порядок вещей вдруг обрёл голос и сказал: вот теперь всё сходится, теперь баланс восстановлен, можете расходиться. И знаете, кто меня по-настоящему поразил? Не министерство, нет, — а некий вахтёр, которого я вижу перед собой так живо, будто сам с ним стоял у шлагбаума: человек лет пятидесяти, служивший при этом консульстве не то охранником, не то у ворот стоявшим, — он, слышите, доволен! Он рассуждает: а как же иначе, милостивый государь, они у нас забрали дом — мы у них забираем дом, это ведь только справедливо, это ведь и есть тот самый порядок, при котором мир не рушится, а держится, — и он говорит это с такой ясностью, с такой спокойной, сытой убеждённостью, что мне, ей-богу, страшнее становится от его спокойствия, чем от любой ноты протеста: он давно живёт внутри этой логики зеркал, он в ней как дома, ему в ней уютно, и никто — слышите, никто! — не в силах доказать ему, что уют этот и есть самое пугающее, что тут может быть.

А в министерстве, само собою, нашли слова — правильные, взвешенные, произносимые, должно быть, уже в сотый раз этим самым усталым голосом, которым объявляют и о погоде, и о конце дипломатической миссии: «в связи с недружественными действиями» — и сколько достоинства в этой фразе, сколько канцелярского спокойствия, будто читают не приговор дому, где люди жили и работали, а сводку с биржи; тут поневоле хочется усмехнуться — горько, неловко, — потому что человек, произносящий это в сотый раз, уже не слышит собственных слов, он давно превратился в трубу, через которую дует симметрия. Так вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: отчего же нам так спокойно, так уютно, так почти сладко живётся внутри этой стройной, безупречной, зеркальной логики — вы мне дверь, я вам дверь, — отчего сама правильность возмездия нас не пугает, а убаюкивает? А оттого, господа, что человек больше всего на свете любит порядок, даже такой, даже этот, даже когда порядок этот означает пустой дом с сорванным флагом; ему всё равно, лишь бы сходилось, лишь бы баланс, лишь бы можно было сказать: справедливо. Это страшно.

Господа, а знаете что? Пустяки, совершенные пустяки, скажу вам сразу, чтобы не пугать: прилетели два человека, Стив Уиткофф да Джаред Кушнер, прилетели в Москву, к Путину, — сегодня, кстати, у них там переговоры, а к слову, Трамп-то что говорит? Говорит: везут предложение закончить войну, представляете, войну! — «есть хорошие шансы», говорит, «прекрасные переговорщики», говорит, — да что там, право, пустяки, самолёт прилетел, самолёт улетит, бывает ведь такое каждый день, не так ли? Вот и вспомнился мне человек — где-то в толпе, безымянный, у телевизора где-нибудь, — как он услышал это слово, «предложение», и вдруг засмеялся, громко, невпопад, — «ну наконец-то», — говорит, — и тарахтит, тарахтит, шутит, перебивает соседа, — а глаза, знаете, не смеются вовсе, глаза куда-то в сторону смотрят, будто там, за окном, вот-вот что-то должно случиться, а он всё болтает и болтает, чтобы не думать, — потому что думать страшно, а болтать легко, — вот и весь секрет человеческий, господа, весь секрет.

И вот выходит какой-нибудь усталый чиновник — не важно чей, не важно откуда, — и произносит слова, которые произносил уже, кажется, в сотый раз: «мы уверены, что стороны придут», «есть основания для оптимизма», — и лицо у него такое правильное, такое казённое, что смешно и неловко одновременно, честное слово, — прямо хочется спросить его: голубчик, а сами-то вы верите хоть на грош в то, что говорите? Молчит. Не отвечает. Да и кто бы ответил. Вот в чём вопрос, который никто не задаёт: отчего мы так легко, так весело, так по-детски радуемся словам «есть шансы», будто прежде их никогда не произносили? Отчего сердце вдруг ёкнет — на полсекунды, не больше, — и тотчас спрячется обратно, за смех, за суету, за «да что вы, пустяки»? Впрочем, забудьте, господа, забудьте — прилетели, улетят, дело обычное. Это страшно.

Господа, вот случай, который решительно требует не хроники, а разбирательства души — и не только той души, которая в поселке Пробуждение (странное название, не правда ли? — а мы к нему еще вернемся) сидела на мотоцикле, но и нашей собственной, читательской, зевающей над утренними новостями. Итак: генерал-майор Николай Варпахович, командир 22-й тяжелой бомбардировочной авиационной дивизии дальней авиации, той самой, что регулярно летает бомбить Украину, — тяжело ранен. Мотоциклист выпустил в него не менее двух пуль, стрелял и по водителю, тот успел спрятаться, военный — в тяжелом состоянии, госпитализирован. Вот факты, они как будто просты, как будто говорят сами за себя — а между тем не говорят ничего. Кто этот мотоциклист? Почему именно здесь, почему именно сейчас? Молчание источника здесь громче любого свидетельства — а умолчание, господа, всегда самая красноречивая улика в этом деле. Положим, это был расчет — нет, не то, слишком чисто, слишком книжно выходит. А вот что странно, действительно странно: человек садится на мотоцикл, едет в поселок с мирным, почти детским названием — «Пробуждение» — и там, среди тишины и палисадников, стреляет в человека, которого никогда, быть может, не видел прежде вблизи. Вообразите себе свидетеля — какого-нибудь соседа, что выглянул в окно на звук выстрела и тотчас отпрянул, будто сам виноват. Он не разглядел лица, он вообще, кажется, ничего не разглядел — только вспышку, только звук мотора, удаляющегося куда-то за поворот. И вот он стоит потом перед участковым и говорит: «ничего не видел, ничего не знаю» — а сам-то знает, что видел, и сам себе не признается, что боится не мотоциклиста вовсе, а того чувства, которое в нём поднялось при выстреле — не ужас, а что-то вроде облегчения, неуместного, стыдного, которое он тотчас же задавил и спрятал в глубину, туда же, куда прячут всё, чему нет имени.

А теперь, господа, представьте себе чиновника — усталого, аккуратного, с папкой в руках, — который выходит перед камерами и говорит правильные, совершенно правильные слова: «ведется следствие, устанавливаются все обстоятельства, виновные будут найдены» — и произносит их в сотый, в тысячный раз, ровным голосом человека, для которого эти слова давно перестали значить что-либо, кроме звука. И знаете, что тут смешно и неловко одновременно? То, что мы верим этим словам ровно на столько секунд, сколько длится сюжет в новостях, а потом забываем — вместе с чиновником, вместе с папкой, вместе со всей этой смирной, налогоплатящей толпой, в которой копится, копится, копится нечто, чему сама она названия не знает. Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто — слышите, никто! — не задает: отчего человек, у которого вся жизнь состоит из автобусов, счетов и усталости, вдруг находит в себе силы и ярость на то, чтобы сесть на мотоцикл и выстрелить в другого человека, — не по приказу, не по расчету даже, а по какому-то темному, неназванному избытку, что копился годами в тишине поселка с названием «Пробуждение»? Ответа не будет — ни у следователя, ни у чиновника с папкой, ни у нас с вами. Это страшно.

Провод от зарядки. Обыкновенный провод, каких в каждом доме по три, по четыре, о которых и не думаешь никогда, — вот чем задушили пятнадцатилетнюю девочку в Чебоксарах, и тело её нашли первого сентября, в тот самый день, когда... ну да, когда все несут цветы, когда всё сияет и звенит, — а подозреваемым оказался школьник, пятнадцать лет ему, слышите, пятнадцать. И это ведь уже четвёртое, четвёртое за два дня: и мальчик с ножом в Красноярске — нет, простите, там девочка бросилась на учительницу с ножом, — и пятиклассник в Новой Москве, что напал на учителя, и мальчик в Башкирии, что порезал одноклассника... Господа, да что же это, — знали ли мы, что оно копится, копится, копится, вот в этих детях, в этих тихих, обыкновенных детях, которые с виду ничем не отличаются от прочих — а внутри у них исступление, надрыв, страшный избыток чего-то, чему они сами не могут дать имени? Вот, представьте себе человека — соседа, обыкновенного, ничем не примечательного, — который накануне, ну, накануне этого самого дня, видел что-то: может, слышал крик за стеной, может, замечал, как один подросток смотрит на другого нехорошо, тяжело, — и прошёл мимо, потому что мало ли, потому что не его дело, потому что своя жизнь, свои заботы... а теперь сидит и сам себе не может объяснить, отчего не остановился, отчего не спросил, отчего смолчал — и это молчание, господа, страшнее всякого крика, ибо в нём — все мы, все, кто прошёл мимо, знали и молчали, знали и молчали.

И вот выйдет какой-нибудь усталый человек в галстуке и скажет с трибуны привычные, гладкие слова: примем меры, примем меры, — и повторит их дважды, потому что первый раз, видно, сам себе не поверил, — примем меры, — а слова эти уже стёрлись, как медная монета, которую столько раз брали в руки, что не разобрать на ней ни цифры, ни герба. Так вот в чём вопрос, настоящий, который никто не задаёт: отчего же в ребёнке, в этом невинном будто бы существе, копится столько тьмы, что она выплёскивается вот так, вдруг, необъяснимо — не от злобы одной, нет, а оттого, что душа не знает, куда себя деть, оттого, что рядом никого не оказалось, кто бы удержал, остановил, услышал? Не ищите ответа в отчётах и не найдёте его в казённых словах — ищите в себе, спросите себя, отчего вы сами столько раз проходили мимо чужой беды, отвернувшись, торопясь... Это страшно.

Господа, вот новость, а вот и вопрос, который за нею стоит, настоящий, не тот, что в сводках: небо над Россией, говорит Зеленский, становится опасным, полностью опасным, и де-факто будет закрываться — авиакомпаниям предупреждение, страховщикам предупреждение, всем, кто ещё пользуется ключевыми аэропортами, — предупреждение; и добавляет — по гражданским самолётам, по людям в них, удара нет, не будет, — просто дроны, просто небо, которое само себя закрывает, потому что война, которую развязала Россия, закрывает его — закрывает, закрывает, закрывает, — и вот сидит где-то, представьте себе, диспетчер, обыкновенный человек, у которого сменa, чай в стакане, экран перед глазами, и он смотрит на эту точку в воздухе — не бомбу, не ракету, просто точку — и делает вид, что это обычный борт, обычный день, обычная работа; а внутри у него — и он сам не признается вам в этом, ни за что не признается — копится, копится, копится: не страх ещё, не ужас, а то самое ожидание, от которого руки потеют, а лицо остаётся спокойным, — потому что нельзя иначе, нельзя показать, что небо, в котором он всю жизнь провожал самолёты, теперь смотрит на него по-другому, — и ведь это ещё не — нет, об этом после.

А чиновник — российский, разумеется, — выйдет к микрофону и скажет ровным голосом, каким говорят уже в сотый раз, что всё под контролем, что полёты выполняются штатно, что беспокоиться не о чём, — и в этой ровности голоса, господа, есть что-то настолько привычное, настолько отработанное, что даже страшно не смеяться; а я вас спрошу — прямо спрошу, без обиняков, — что человеку делать с небом, которое перестало быть просто небом? Оглянуться — не увидит. Промолчать — не поможет. Он ведь так и живёт: под небом, которому не верит, среди людей, которые делают вид, что верят. И вот однажды — оно закроется. Не облаками. Не сразу. Само. Это страшно.

Господа, вот дело, которое хочется разобрать по косточкам, а не просто пересказать: беспилотник со взрывчаткой над аэропортом Лейпциг/Галле, немецкий министр внутренних дел Александер Добриндт объявляет, что за этим стоит Россия, — вывод, слышите, вывод, а не признание, не приговор суда, а именно вывод, основанный на «характере преступления и данных спецслужб». Что это значит — характер преступления? Разве у преступления бывает характер, как у человека, — свой нрав, свои привычки, своя, страшно сказать, душа? А глава МИД Йоханн Вадефуль уже распоряжается: консульство в Бонне закрыть восемнадцатого сентября, Русский дом в Берлине — договор расторгнуть, санкции — предложить, посла — вызвать для разговора, въезд гражданам ужесточить, теневой флот — прижать. Всё исполнено, всё по пунктам, как по описи имущества после похорон. И вот что странно, господа, вот что действительно странно: беспилотник ведь не долетел. Атаку не совершили — попытку. А ответных мер — целая стопка бумаг, будто удар уже нанесён, будто аэропорт уже горит. Представьте себе человека где-то в аппаратной, у пульта, — не важно, кто он, важно, что он есть: сидит, смотрит на экран, на маленькую точку, что ползёт к посадочной полосе, и в нём происходит нечто, чего он сам себе не признается никогда — ни жене, ни следователю, ни зеркалу. Он говорит себе: это приказ, это долг, это государственная необходимость. Но отчего у него руки не дрожат? Отчего он не спрашивает: а если бы долетело? Умолчание тут главная улика, господа: никто в этой истории не сказал нам, что чувствовал тот, кто нажимал на кнопку, — а ведь это единственное, что действительно важно, единственное, что стоило бы спросить на допросе, если бы допрос был не о фактах, а о душе.

И вот министр повторяет слова, которые говорил уже сто раз, — «гибридная война», «усилить давление», «ужесточить контроль», — говорит устало, привычно, как чиновник, подписывающий сотую за день бумагу не глядя, и в этой усталости, ей-богу, больше правды, чем в самом обвинении: слова стали формулой, формула стала ритуалом, а ритуал давно перестал требовать смысла. Спросите себя, читатель, — вот вопрос, который никто не задаёт: отчего человек, обученный защищать небо, первым делом хочет запустить машину, способную упасть на чужую голову? Не по злобе — нет, тут не хватит и злобы, чтобы объяснить. От усталости? От избытка страха, который копится, копится, копится в целых народах, пока не выплеснется маленькой жестяной точкой над спящим аэропортом? Ответа нет и не будет — ни в докладе Добриндта, ни в ноте Вадефуля, ни в этом посте. Это страшно.

Господа, вот человек — тридцать девять лет, восемь «Золотых мячей», сто двадцать пять голов в двухстах семи матчах — а пишет так, будто просит прощения. «Это решение причиняет мне боль». Каждое слово — как из-под ногтя. И странно: он говорит про радость, про гордость, которую нёс людям, а мне почему-то видится не финал в Катаре, не кубок над головой — а майка, старая, детская, оставшаяся с две тысячи пятого, с дебюта, майка, которую он тогда, может, и не заметил, и никто не заметил — она просто висела, ждала своего часа двадцать лет, и вот час пришёл, и вешать её больше некуда. Он говорит: после поражения от Испании, после смерти отца — понял, что время пришло. Легко сказать «время пришло». А что копится в человеке все эти годы, пока он бежит, забивает, падает, встаёт — этого он и сам не расскажет, слышите — не расскажет, потому что стыдно; стыдно не оттого, что плохо играл, а оттого, что не додал чего-то себе самому, тому, каким был в двадцать лет на выцветшем поле в Росарио, — впрочем, что теперь об этом. Есть где-то, я уверен, безымянный мальчишка — таких тысячи по всей стране, — который каждый вечер надевал ту же самую бело-голубую майку у экрана и кричал в исступлении, а теперь ему за тридцать, у него своя жизнь, свои долги, — и вот он смотрит на прощальные слова кумира и вдруг узнаёт в них себя самого, того, прежнего, орущего у телевизора, — и отворачивается: не оттого, что не рад, а оттого, что жаль до озноба того мальчишку, который так простодушно верил, что это никогда не кончится.

А чиновники, конечно, скажут положенное — «легендарная карьера», «пример для поколений», — скажут ровно, устало, в сотый раз, как читают по бумажке благодарность за долгую и добросовестную службу, — и сами не заметят, до чего казённо это выходит рядом с человеческой болью. Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: отчего человек спохватывается любить только то, что уже уходит, — не майку, пока она новая, не игрока, пока он играет, а именно теперь, когда занавес уже опущен и поздно аплодировать? Не знаю отчего. Знаю только, что так всегда. Поздно.

Господа, вот новость, о которой не хочется говорить прямо — а придётся, потому что странно, странно это. В Бурятии кандидат в Госдуму от КПРФ, депутат Народного Хурала Баир Цыренов, выпустил на местное телевидение пятнадцатисекундный ролик, где спрашивает: «Когда закончится СВО?», «Зачем блокировать интернет?», «Как жить с такими налогами?», «Почему всё дорожает?», «Зачем нужен утильсбор?» — а в конце сам себе отвечает: «Власть — народу. Миру — мир». И вот что удивительно: ролик, по его же словам, до сих пор с эфиров не снят. А партию «Яблоко», единственную, что открыто называла себя антивоенной, с выборов сняли, и в регионах уже запрещают агитацию за одно слово «мир» — слово! — а тут человек говорит его вслух пятнадцать секунд подряд, и ничего. Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: что должен почувствовать человек, который вдруг понимает, что ему — на удивление — позволили? Не радость, нет, не то, совсем не то. Скорее оторопь, тревожную, недоверчивую оторопь, как у ребёнка, которого впервые не наказали за правду. Представьте себе редактора местного телеканала — безымянного, немолодого, усталого от собственной должности человека, — который смотрит этот ролик перед эфиром в сотый раз и не снимает его. Он и сам не знает, зачем не снимает. Может, недосмотрел (об этом после — впрочем, нет, не надо), может, побоялся снять — а может, наоборот, что-то в нём, в этом усталом человеке, вдруг воспротивилось привычному «нельзя». Он молчит об этом. И в этом молчании — то самое, чего я сам не понимаю и договаривать не стану.

Представьте теперь чиновника, который где-нибудь в другом регионе с полной серьёзностью, торжественно, будто впервые в жизни произносит слово «недопустимо» — про то же самое слово «мир», сказанное другим кандидатом. Смешно и неловко одновременно, ей-богу: одни и те же слова где-то запрещают со всей строгостью закона, а где-то они просто идут в эфир пятнадцать секунд подряд, и никто, слышите, никто не может внятно объяснить, почему так, а не иначе. Так вот он, вопрос, который я боюсь задать вслух до конца: что если дело вовсе не в словах, не в законах, не в кандидатах, а в том, что сама эта граница между «можно» и «нельзя» держится не на смысле, а на чьей-то минутной прихоти, на усталости редактора, на недосмотре, на случайности? Ответа я не знаю. И, признаюсь, боюсь его. Это страшно.

Господа, пустяки, ей-богу, пустяки — вот сообщают, что хозяин Кремля объяснил своим приближённым, отчего нельзя ему остановить войну: «они меня повесят», сказал, и всё, и точка, и не до Киева ему уже, кстати, не до Киева, а хоть бы Донбасс, четыре с половиной года — а Донбасс всё не отвоюется, вот смешно-то, а решил он, к слову, к слову совершенно между прочим, ещё триста-четыреста тысяч человек мобилизовать, — да что там, пустяки, право, пустяки, — и вот я вижу, знаете, где-то там, в толпе, человека одного, безымянного, весёлого такого, громче всех смеётся, всех перебивает, анекдоты сыплет один за другим, и о повестке шутит, и о верёвке шутит — да так лихо, так быстро, что не успеваешь спросить, чему он, собственно, смеётся, — а он и сам, поверьте, не знает, чему, только знает, что если замолчит хоть на секунду — подумает, а подумать ему страшно, вот и тараторит, тараторит, как безумный, — где-то, может, и ждала его мать, да бог с ней, не будем, не к месту это, пустяки.

А представьте себе чиновника — усталого, немолодого, который в сотый уже раз повторяет правильные, гладкие слова про мобилизацию, про безопасность государства, про необходимость, — и в глазах у него скука такая вселенская, что смешно и жутко одновременно, ей-богу, смешно и жутко; а я вот спрошу вас, господа, вопрос один, тихий, который никто не задаёт: отчего же человек, у которого власть, у которого всё, всё в руках, — боится так, как последний нищий боится верёвки? Оттого, может быть, что душа человеческая, как ни высоко её посадишь, всё та же душа, с тем же страхом, с тем же исступлением, — вот и весь ответ, господа, вот и весь секрет; впрочем, забудьте, забудьте, что я спрашивал, пустяки это, право, пустяки. Это страшно.

Господа, вот перед нами бумага, простая бумага, контракт, — и на этой бумаге четыреста пятьдесят девять имён, четыреста пятьдесят девять живых людей из Перу, поехавших будто бы на обычную работу, а оказавшихся на войне, о которой они, может быть, и не знали толком, где она идёт и кто в ней прав. Одиннадцать уже погибли, слышите — одиннадцать, это не цифра, это одиннадцать раз чья-то мать выходит на улицу и не находит слов. Сто четырнадцать пропали без вести — и вот в этом «без вести» есть что-то невыносимое, потому что человек ещё не мёртв, но и не жив для тех, кто его ждёт, он висит где-то между, а мать всё стоит у здания министерства с плакатом и требует того единственного, что у неё осталось требовать, — знать. Трое в плену. И родственники ганцев рядом, шестьдесят два погибших, пятнадцать пропавших без вести, — и министр иностранных дел Ганы говорит Лаврову: перестаньте вербовать наших. Перестаньте! Как будто это просьба, а не крик. И вот я думаю о том, кто подписывал этот контракт — не о жертве вообще, а о конкретном человеке, безымянном, где-нибудь в Лиме, который стоял с бумагой в руках и, может быть, сам не понимал до конца, зачем ставит подпись: нужда, стыд перед семьёй за то, что не может её прокормить, лёгкое, почти детское желание уехать далеко и вернуться героем, — да разве он сам это знал? Разве он мог сказать себе прямо: я иду на смерть за чужую войну? Нет, он говорил себе что-то совсем другое, какую-то полуправду, которой сам не верил до конца, — и вот в этом самообмане, в этом умении человека врать себе тише, чем врут ему другие, — вот тут-то и есть весь ужас, а не в вербовщиках.

А в российском посольстве говорят: подписывали осознанно, знали все условия и риски, — и это, господа, произносится, наверное, спокойным, усталым голосом, ровно так, как чиновник произносит подобные вещи в сотый раз за месяц, глядя куда-то мимо посетителя, — фраза правильная, юридически безупречная и до того неловкая, что хочется смеяться и плакать одновременно. Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: что такое «осознанно» для человека, который просто хотел работать? Нет, не то, совсем не то я хочу спросить, — я хочу спросить: почему нам так легко поверить, что чужая беда — это чужая глупость, а не наша общая природа, способная так же обмануться, если придёт нужда и придёт бумага? Ответа я вам не дам, и никто не даст, а сто четырнадцать человек так и остаются пропавшими без вести, и это стоит открытым вопросом посреди площади в Лиме, где до сих пор ходят родственники с плакатами. Это страшно.