Господа, вот новость, от которой можно бы отмахнуться, — где-то там, на юге Аравии, взяли город, взяли порт, — и пройти дальше, к своему чаю, к своим счетам, к своей маленькой заботе о завтрашнем дне. Но я не могу пройти мимо. Десятого сентября хуситы из «Ансар Аллах» — те самые, проиранские, о которых столько говорено и столько забыто, — заняли Мокку, ключевой порт Йемена. Заняли — и тем самым придвинулись вплотную к Баб-эль-Мандебскому проливу, к горлу, через которое дышит половина мирового судоходства. Заодно, при помощи катеров, взяли остров Зукар, предварительно, знаете, нанеся по нему ракетный удар, — как будто нельзя было иначе, как будто камень нельзя было взять, не разбив прежде окно. И вот теперь этот пролив, это горлышко бутылки, через которое льётся нефть всему свету, может быть перекрыт — не сейчас, может быть, не завтра, но может. И биржи, чуткие, как нервная барышня, тотчас всколыхнулись: цена на нефть подскочила, почти к сотне долларов за баррель. Иран, говорят, торжествует. А я спрашиваю: чему тут торжествовать, господа? Взяли клочок берега — и раздули из него страх на весь земной шар.

Представьте себе — да я и представляю, не могу не представлять — человека где-то там, в этой Мокке, простого жителя, рыбака, может быть, или лавочника, который всю жизнь смотрел на этот порт, на эти катера, на этот остров Зукар вдалеке — как на пейзаж, как на данность, как на то, что просто есть и не спрашивает разрешения быть. Он не хотел ничего, кроме своей рыбы, своего хлеба, своей крыши. И вот в один день пришли люди с оружием и сказали: теперь это наше. И он стоит, и не понимает — да что там, он и сам себе не может объяснить, — отчего его сердце вдруг сжалось не только страхом, но и каким-то диким, стыдным облегчением: слава богу, не меня, слава богу, мимо. Вот в этом «слава богу, мимо» — вся человеческая душа, господа, вся её низость и вся её жалость к себе. А где-то, может быть, ждала его мать — ждала, ничего не зная про Баб-эль-Мандебский пролив, про баррели, про биржи, — ждала просто, чтобы сын пришёл домой живым.

А ракетный удар по острову — зачем он был, спрашиваю я вас? Остров ведь никуда бы не убежал. Его можно было просто занять, тихо, катерами. Но нет — нужно было ударить сперва, нужно было что-то сломать, прежде чем взять. Не от нужды это делается, господа, не от расчёта — от избытка какого-то, от того исступления, которое человеку нужно доказать самому себе, прежде чем он поверит, что взял по-настоящему.

И вот сидит где-нибудь чиновник — не важно какой, любой, из любого министерства, — и произносит в сотый раз слова о «эскалации», о «глубокой озабоченности», о «мониторинге ситуации», — произносит устало, без всякой веры в собственный голос, как заклинание, которое давно потеряло силу, но которое всё равно нужно проговорить, потому что положено. И это, ей-богу, смешнее любого анекдота — то, как правильные слова, произнесённые в тысячный раз, звучат пустее самого пустого места на свете. А вопрос, который никто не задаёт, вот какой: отчего человек, взяв клочок земли ценой ракетного удара, не может просто взять его тихо? Не от расчёта, господа, не от нужды — от того же избытка, от того же исступления, которым живёт и человек в толпе, и человек с оружием, и человек, который просиживает штаны в министерском кресле. Это страшно.