Господа, вот случай, в котором и смеяться грешно, и плакать не выходит — остаётся только спрашивать, спрашивать себя, перебивая, не находя ответа. Умерла в Иркутске женщина, Дарья Шипилова, двадцати восьми лет, сотрудница противочумного института — вдумайтесь только в одно это сочетание слов: противочумный институт, и в нём — смерть от неустановленной, видите ли, причины. Госпитализирована двадцать девятого сентября, умерла через два дня. И тотчас, тотчас же — карантин в больницах №1, №3, №10, в Ивано-Матренинской детской, в роддоме, на алюминиевом заводе — маски. А дальше начинается то, что страшнее всякой чумы: начинается человеческая речь о чуме. Губернатор Бурятии Цыденов сперва допускает, потом отрекается, уточняет, что женщина в Бурятию не ездила. Губернатор Иркутской области Кобзев говорит об «особо опасной инфекции» и совещается с главой Роспотребнадзора Поповой. Роспотребнадзор же отвечает твёрдо: аварий не было, диагноз — пневмония неустановленной этиологии. Экс-глава того же ведомства, Онищенко, через ТАСС уверяет, что чума России не грозит, и тут же путает географию — говорит, будто женщина вернулась из Бурятии, — и его тотчас поправляет тот самый Цыденов. РЕН ТВ пишет о чуме — и удаляет пять постов. Байкальск призывает ограничить поездки — и снимает призыв. Федеральные каналы молчат вовсе. Вот и скажите мне: что это, если не живая, копошащаяся, мятущаяся человеческая душа, явленная нам через казённые сводки?

Представьте себе человека — не того, не этого, а просто человека, который живёт в этом городе и утром включает телевизор, а там ничего. Идёт в магазин — а там шепчутся. Идёт на работу — а там выдают маски и не говорят зачем. Он читает в телефоне про РЕН ТВ, про удалённые посты, про Байкальск, который сперва испугался, а потом сам своего страха застыдился. И вот он стоит, этот человек, где-нибудь у заводской проходной, в руке — казённая маска, и чувствует не страх даже, а что-то хуже страха: стыд за то, что он не знает, чего бояться. Он звонит матери — а мать далеко, в другом городе, и он ей не говорит ничего, потому что сам не понимает, что сказать. Он не верит ни губернатору, ни Роспотребнадзору, ни старику с телевидения, который уверяет его, что всё спокойно, — он не верит именно потому, что слова эти произносятся слишком гладко, слишком привычно, как молитва, которую читают не вдумываясь.

И вот она, маска эта заводская — симпатичная, невинная вещица, кусок ткани, который должен защищать, а защищает разве что от собственной совести. Её выдали всем, и все её надели, и никто — слышите, никто! — не спросил вслух, отчего вдруг понадобилось её выдавать. Маска молчит. Она ничего не может сказать ни о чуме, ни о пневмонии неустановленной этиологии. В этом молчании — больше правды, чем во всех совещаниях сразу.

А шутка здесь одна, горькая: чиновник выходит к микрофону и в сотый раз, усталым, отрепетированным голосом произносит правильные слова — «аварийных ситуаций не выявлено», — и произносит их так хорошо, с такой убедительной скукой, что сами слова становятся подозрительны. Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: почему человек, стоящий у власти, уверяя нас в спокойствии, выбирает самые казённые слова, какие только есть, — не от злого умысла, нет, а от испуга, который хочется спрятать понадёжнее, чем сам предмет испуга? Потому что страшно признаться: мы не знаем. Это страшно.