Господа, вот случай, о котором и рассказывать-то страшно, и молчать нельзя. Восемнадцатого сентября, в первый день голосования, более тысячи трёхсот наблюдателей — слышите, тысячи трёхсот! — не были допущены на избирательные участки. От «Яблока» не пропустили триста пятьдесят человек, от КПРФ — девятьсот восемьдесят четыре. Больше всего отказов случилось в Воронежской области: там не пустили четыреста восемьдесят одного наблюдателя от КПРФ, и — вы вдумайтесь только! — якобы из-за того, что рядом с подписью кандидата, подавшего список, не стояла дата. Дата, господа! В Москве более ста наблюдателей из списка Сергея Митрохина завернули за «ошибки и неполные данные». В Ленинградской области — двести семьдесят девять от КПРФ. В Петербурге — семнадцать представителей КПРФ и двести пятьдесят от «Яблока», да ещё «Справедливая Россия» пожаловалась, числа не назвав. В Тюменской области больше двухсот человек не попали на участки, потому что списки — вообразите! — «не удалось загрузить в систему». В Алтайском крае шесть человек не пустили в военный городок Сибирский. А в Архангельской, в Северодвинске, на временный участок морской базы — одного. Одного, господа. Как будто и этот один был для системы избыточен, лишний, ненужный.

И вот я думаю об этом одном человеке, безымянном, из Северодвинска, которого не пропустили на морскую базу. Кто он был? Может быть, немолодой уже гражданин, который встал пораньше, оделся аккуратно, взял с собою бумаги — все, какие полагается, — и поехал через весь город, чтобы постоять там, у входа, и посмотреть, как оно всё происходит. И вот стоит он перед человеком в форме, который говорит ему «нет», и не может, не может понять, за что. Ведь он же ничего не сделал! Ведь бумаги у него были! А человек в форме и сам, может быть, не рад — стоит, мнётся, повторяет казённое слово, и оба они, оба, чувствуют этот безмолвный, глухой стыд, который повисает между ними, как туман над проливом. И расходятся — один в свою будку, другой домой, где, может быть, ждала его жена и спрашивала: ну как там, пустили? И что он ей ответит? «Не пустили»? И всё, и весь разговор.

А чиновник — да, чиновник! — он ведь и объяснит вам всё правильно, по форме, усталым голосом человека, который произносит это уже в сотый, в тысячный раз: «список не соответствует», «дата отсутствует», «данные неполные». И вы слушаете эти слова и понимаете: они правильные, они даже, страшно сказать, законные — а смеяться хочется и плакать хочется одновременно, потому что за этими словами — та самая дата, которой не было рядом с подписью, и четыреста восемьдесят один человек, которых из-за неё не пустили.

Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: почему система, придуманная людьми, всякий раз оказывается умнее и суше самого человека — почему бумажка важнее того, кто её принёс? Не знаю. Знаю только, что копится это, копится, копится в тысячах и тысячах людей, которых развернули у порога, — а куда копится, к чему прорвётся, того никто не скажет. Это страшно.