Господа, вот новость, и я не могу пройти мимо неё, как иные проходят мимо нищего на углу — отворачиваясь, ускоряя шаг. Эстония, говорит нам почтенная «Financial Times», перебрасывает элитные войска на постоянное размещение ближе к границе с Россией — в Йыхви, что в пятидесяти верстах от рубежа, и в Нарву. Переходит, изволите видеть, к «активной обороне». И тут же, точно спохватившись сама себя, оговаривается: военные и разведка не полагают, будто Россия начнёт войну с НАТО в ближайшие два года. Не полагают — но войска переводят. Не верят — но готовятся. Вот в чём странность человеческая, вот в чём вопрос, который стоило бы задать не газетам, а душе: отчего существо, не верящее в беду, всё равно roет окоп? От страха ли? От привычки ли к страху, которая сильнее самого страха?

И вот стоит где-то в Йыхви — а может, и не стоит ещё, может, только послезавтра приедет — солдат, которого мы не знаем и никогда не узнаем, безымянный, как все безымянные люди, из которых, собственно, и состоит история, а не из тех, чьи имена попадают в газеты. Стоит он, скажем, у нового своего жилья, смотрит на пятьдесят километров пустого, туманного пространства, отделяющего его от чужой земли, и думает — а думает ли? Может быть, он вовсе не думает, а просто чистит сапог, или пишет письмо домой, где непременно есть мать, ждущая его, как все матери ждут, не зная, чего именно ждут. Он не понимает до конца, зачем его сюда перевели, если никто не верит, что завтра будет война. Он просто выполняет приказ — и в этом выполнении, в этой покорности без веры, есть что-то до того человеческое, до того знакомое нам всем, что хочется плакать, ей-богу, хочется плакать не от жалости даже, а от узнавания.

А тем временем в Москве — и тут, господа, позвольте мне не удержаться — госпожа Захарова, спикер министерства, изрекает, что «FT нужно завести рубрику с анекдотами», а господин Песков, с усталостью чиновника, сто раз говорившего одно и то же, сообщает, что Минобороны и прочие службы обладают необходимыми разведывательными возможностями для отслеживания ситуации у границ. Слышите? Обладают возможностями. Отслеживают. Произнесено это ровно, гладко, как молитва, выученная наизусть и давно потерявшая смысл для того, кто её читает, — и в этой гладкости, господа, есть что-то смешное и в то же время до жути пустое, будто слова эти говорятся не людям, а в пространство, в туман, в те самые пятьдесят километров, что разделяют две нации, не верящие друг другу, но готовящиеся друг к другу всю жизнь.

Шутка ли это, спросите вы? Да, шутка — но горькая, из тех, что смешат и тут же стыдно за смех. Чиновник сказал правильные слова — в сотый, в тысячный раз, — и они прозвучали так ровно, что стали анекдотом сами по себе, без всякой рубрики.

Вот в чём вопрос, настоящий, который никто не задаёт: отчего люди, не верящие в войну, всё равно готовятся к ней — десятилетиями, поколениями, не уставая, не веря и всё-таки готовясь? Не от злобы это, нет. От какой-то неизлечимой, въевшейся в самую плоть привычки не доверять друг другу, даже когда доверять, казалось бы, не из-за чего не доверять. Это страшно.