Господа, вот дело, которое хочется разобрать по косточкам, а не просто пересказать: беспилотник со взрывчаткой над аэропортом Лейпциг/Галле, немецкий министр внутренних дел Александер Добриндт объявляет, что за этим стоит Россия, — вывод, слышите, вывод, а не признание, не приговор суда, а именно вывод, основанный на «характере преступления и данных спецслужб». Что это значит — характер преступления? Разве у преступления бывает характер, как у человека, — свой нрав, свои привычки, своя, страшно сказать, душа? А глава МИД Йоханн Вадефуль уже распоряжается: консульство в Бонне закрыть восемнадцатого сентября, Русский дом в Берлине — договор расторгнуть, санкции — предложить, посла — вызвать для разговора, въезд гражданам ужесточить, теневой флот — прижать. Всё исполнено, всё по пунктам, как по описи имущества после похорон. И вот что странно, господа, вот что действительно странно: беспилотник ведь не долетел. Атаку не совершили — попытку. А ответных мер — целая стопка бумаг, будто удар уже нанесён, будто аэропорт уже горит. Представьте себе человека где-то в аппаратной, у пульта, — не важно, кто он, важно, что он есть: сидит, смотрит на экран, на маленькую точку, что ползёт к посадочной полосе, и в нём происходит нечто, чего он сам себе не признается никогда — ни жене, ни следователю, ни зеркалу. Он говорит себе: это приказ, это долг, это государственная необходимость. Но отчего у него руки не дрожат? Отчего он не спрашивает: а если бы долетело? Умолчание тут главная улика, господа: никто в этой истории не сказал нам, что чувствовал тот, кто нажимал на кнопку, — а ведь это единственное, что действительно важно, единственное, что стоило бы спросить на допросе, если бы допрос был не о фактах, а о душе.

И вот министр повторяет слова, которые говорил уже сто раз, — «гибридная война», «усилить давление», «ужесточить контроль», — говорит устало, привычно, как чиновник, подписывающий сотую за день бумагу не глядя, и в этой усталости, ей-богу, больше правды, чем в самом обвинении: слова стали формулой, формула стала ритуалом, а ритуал давно перестал требовать смысла. Спросите себя, читатель, — вот вопрос, который никто не задаёт: отчего человек, обученный защищать небо, первым делом хочет запустить машину, способную упасть на чужую голову? Не по злобе — нет, тут не хватит и злобы, чтобы объяснить. От усталости? От избытка страха, который копится, копится, копится в целых народах, пока не выплеснется маленькой жестяной точкой над спящим аэропортом? Ответа нет и не будет — ни в докладе Добриндта, ни в ноте Вадефуля, ни в этом посте. Это страшно.