Господа, вот и случилось: со здания на Фурштатской улице в Санкт-Петербурге сняли флаги — германский и европейский, — и герб сняли, и консулы теперь должны собрать чемоданы и уехать до восемнадцатого сентября, а само генконсульство, служившее с тысяча девятьсот семидесятого второго года, — то есть больше полувека, — закрылось. И знаете, что меня в этой новости мучит? Не флаги. Не герб. Не даже даты. А то, с каким удивительным, почти механическим спокойствием одна сторона отвечает другой ровно тем же — зеркально, будто по линейке: вы нам закрыли консульство в Бонне и Русский дом в Берлине — извольте, мы вам закроем консульство в Петербурге и Институт Гёте. Симметрично, аккуратно, как по бухгалтерской книге. А ведь между этими двумя движениями бухгалтерского перышка — беспилотники со взрывчаткой в аэропорту Лейпциг/Галле, обломки дрона у авиабазы под Ганновером, обвинения в диверсиях... и не поймёшь уже, где кончается государственная логика и начинается что-то совсем другое, чему и имени нет.

Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: отчего человек, придумавший консульства, флаги, гербы, — все эти нежные знаки того, что народы всё-таки могут разговаривать, — с такой лёгкостью, почти с облегчением, эти знаки снимает? Нет, не то, совсем не то я хочу сказать. Не о государствах я хочу спросить, а о человеке, который своими руками этот флаг снимал. Представьте его себе: рабочий, техник, служащий комендатуры — безымянный, каких тысячи, — стоит с лестницей у стены на Фурштатской, тянет вверх руку, отвязывает узел, а флаг не поддаётся, ветром прижат, и он дёргает раз, другой, и вдруг — снимается, лёгкий, как ничто, будто и не было полувека под этим гербом никакой жизни, никаких приёмов, никаких виз, выданных чьим-то бабушкам и дедушкам. И вот он держит эту тряпку в руках — а она тёплая ещё от солнца — и сам не понимает, зачем он это делает, для кого, во имя чего. Приказ пришёл — он выполнил. А душа-то при этом молчит или кричит? Этого никто не спросит, никому не интересно. А ведь именно в этом непонимании — не в указе, не в дипломатической ноте — вся правда и содержится: человек снимает флаг руками, а объясняет это потом словами, которые ему не принадлежат.

И тут-то и явится он, этот усталый чиновник, которого вы, читатель, видели уже сто раз — на брифинге, с бумажкой, монотонным голосом: «в качестве ответного шага... взаимности требует ситуация... сожалеем о необходимости...» — и вы слушаете и понимаете: слова правильные, все на месте, запятые расставлены, — а смешно и неловко одновременно, потому что за этими словами стоит ровно то же самое дёрганье флага с лестницы, только облечённое в костюм и трибуну. Комедия дипломатии в том, что она объясняет постфактум то, что уже сделали руки.

Так что же, спрошу я вас в последний раз: разве не удивительно, что люди, которые так дорожат словом «взаимность», совсем не дорожат словом «человек» — тем, кто стоит с лестницей у чужой стены, снимает чужой герб и не понимает, зачем? Не отвечайте мне сразу, подумайте. Ответ придёт — и он не утешит. Это страшно.