Господа, пустяки, ей-богу, пустяки — вот сообщают, что хозяин Кремля объяснил своим приближённым, отчего нельзя ему остановить войну: «они меня повесят», сказал, и всё, и точка, и не до Киева ему уже, кстати, не до Киева, а хоть бы Донбасс, четыре с половиной года — а Донбасс всё не отвоюется, вот смешно-то, а решил он, к слову, к слову совершенно между прочим, ещё триста-четыреста тысяч человек мобилизовать, — да что там, пустяки, право, пустяки, — и вот я вижу, знаете, где-то там, в толпе, человека одного, безымянного, весёлого такого, громче всех смеётся, всех перебивает, анекдоты сыплет один за другим, и о повестке шутит, и о верёвке шутит — да так лихо, так быстро, что не успеваешь спросить, чему он, собственно, смеётся, — а он и сам, поверьте, не знает, чему, только знает, что если замолчит хоть на секунду — подумает, а подумать ему страшно, вот и тараторит, тараторит, как безумный, — где-то, может, и ждала его мать, да бог с ней, не будем, не к месту это, пустяки.

А представьте себе чиновника — усталого, немолодого, который в сотый уже раз повторяет правильные, гладкие слова про мобилизацию, про безопасность государства, про необходимость, — и в глазах у него скука такая вселенская, что смешно и жутко одновременно, ей-богу, смешно и жутко; а я вот спрошу вас, господа, вопрос один, тихий, который никто не задаёт: отчего же человек, у которого власть, у которого всё, всё в руках, — боится так, как последний нищий боится верёвки? Оттого, может быть, что душа человеческая, как ни высоко её посадишь, всё та же душа, с тем же страхом, с тем же исступлением, — вот и весь ответ, господа, вот и весь секрет; впрочем, забудьте, забудьте, что я спрашивал, пустяки это, право, пустяки. Это страшно.