Господа, вот случай, о котором нельзя молчать, — беспилотник сбит над Литвой, и президент Науседа говорит нам: это была «Гербера», российский дрон. И тут же добавляет — вряд ли он летел против Литвы. Он летел, кажется, вовсе не туда, куда его послали, — сбился, отклонился, заплутал под воздействием чужих радиолокационных помех, как пьяный на большой дороге сбивается с пути и забредает не в тот двор. Странное существо этот дрон, господа, — не человек, железо, а как похоже на человеческую судьбу: летел с намерением, летел с целью, а прилетел неизвестно куда и был сбит истребителем НАТО, итальянским, в чужом небе, первым в истории всей этой миссии по охране балтийского воздуха. Первым — слышите? Первым! А что было до этого — тишина, ожидание, нервы натянуты, и вот наконец что-то случилось, и все вздохнули: наконец-то не зря стояли.

И вот я думаю себе: а что чувствовал в ту минуту какой-нибудь человек внизу, где-то в литовской деревне, разбуженный гулом? Пусть это будет старик, каких много, — сидел он у окна, слушал радио, и вдруг небо загудело не по-доброму. Он не знает ни физики, ни политики, он знает только одно: над его крышей происходит что-то чужое, страшное, летит железная штука без имени и без совести, а ей всё равно, чей это дом, чья это крыша, куда её вообще несло изначально. И вот он стоит у окна, и в нём — не страх даже, а какое-то глухое недоумение: почему это его небо стало полем для чужого промаха? Он ведь ни при чём. Он всю жизнь платил налоги, топил печь, ходил в костёл по воскресеньям — а тут дрон, отклонившийся от курса, залетел прямо в его тихую, никому не нужную жизнь.

А заметьте, господа, как аккуратно, как спокойно объясняет нам президент: дрон, дескать, не по нашу душу летел, он летел на Украину, а к нам залетел случайно, по недоразумению, из-за помех. Точно оправдывается перед нами железная машина, а не человек, её пославший. Удивительное дело — оправдание за оружие, будто оно само виновато, что заблудилось, будто это не человеческая воля его направила, а какой-то самостоятельный, блуждающий дух металла.

И вот я представляю себе чиновника — не этого, не Науседу, а другого, безымянного, из тех, что стоят за трибунами по всему свету, — как он в сотый раз произносит слова «первый случай», «в рамках миссии», «средства радиолокационной борьбы», и как эти слова, правильные, взвешенные, обкатанные, точно камешки в реке, уже ничего не значат, потому что произносились они уже столько раз, о стольких похожих случаях, что стали просто шумом, вроде того гула в небе. Смешно, ей-богу, и жутко одновременно — слушать, как усталый голос с трибуны в сотый раз объясняет нам, что мир снова чуть-чуть не долетел до катастрофы.

Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: почему человек так спокойно привыкает к тому, что над его домом может пролететь чужая смерть, всего лишь «отклонившаяся от курса»? Не от злобы привыкает — от усталости, от избытка тревоги, которую нельзя носить в себе вечно. И вот он уже не вздрагивает, уже читает новость как сводку погоды. Это страшно.