Господа, вот и случилось то, чему давно надлежало случиться, и как это ловко, как это стройно сделано: закрыли консульство в Бонне — и, стало быть, надлежит закрыть консульство в Петербурге; а из этого следует, что до восемнадцатого сентября дипломаты должны собрать чемоданы и уехать, а из этого следует, что дом на набережной, где висел флаг, флага более держать не будет, а из этого следует... да позвольте, из этого-то ровно ничего дурного и не следует! Всё ведь по правилам, всё по зеркалу: вы закрыли — мы закрыли, вы нам дверь — мы вам дверь, и в этой симметрии, признайтесь, есть даже какое-то отвратительное изящество, почти математическое, почти небесное — как будто сам порядок вещей вдруг обрёл голос и сказал: вот теперь всё сходится, теперь баланс восстановлен, можете расходиться. И знаете, кто меня по-настоящему поразил? Не министерство, нет, — а некий вахтёр, которого я вижу перед собой так живо, будто сам с ним стоял у шлагбаума: человек лет пятидесяти, служивший при этом консульстве не то охранником, не то у ворот стоявшим, — он, слышите, доволен! Он рассуждает: а как же иначе, милостивый государь, они у нас забрали дом — мы у них забираем дом, это ведь только справедливо, это ведь и есть тот самый порядок, при котором мир не рушится, а держится, — и он говорит это с такой ясностью, с такой спокойной, сытой убеждённостью, что мне, ей-богу, страшнее становится от его спокойствия, чем от любой ноты протеста: он давно живёт внутри этой логики зеркал, он в ней как дома, ему в ней уютно, и никто — слышите, никто! — не в силах доказать ему, что уют этот и есть самое пугающее, что тут может быть.

А в министерстве, само собою, нашли слова — правильные, взвешенные, произносимые, должно быть, уже в сотый раз этим самым усталым голосом, которым объявляют и о погоде, и о конце дипломатической миссии: «в связи с недружественными действиями» — и сколько достоинства в этой фразе, сколько канцелярского спокойствия, будто читают не приговор дому, где люди жили и работали, а сводку с биржи; тут поневоле хочется усмехнуться — горько, неловко, — потому что человек, произносящий это в сотый раз, уже не слышит собственных слов, он давно превратился в трубу, через которую дует симметрия. Так вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: отчего же нам так спокойно, так уютно, так почти сладко живётся внутри этой стройной, безупречной, зеркальной логики — вы мне дверь, я вам дверь, — отчего сама правильность возмездия нас не пугает, а убаюкивает? А оттого, господа, что человек больше всего на свете любит порядок, даже такой, даже этот, даже когда порядок этот означает пустой дом с сорванным флагом; ему всё равно, лишь бы сходилось, лишь бы баланс, лишь бы можно было сказать: справедливо. Это страшно.