Итак, господа, обещают ракеты к зиме. Великобритания — сто миллионов фунтов, это примерно сто семнадцать миллионов евро, и в этот пакет входят Patriot, зенитные комплексы, крупнокалиберные снаряды, беспилотники. Германия — из собственных запасов, срочно, немедленно, министр обороны Писториус говорит правильные слова: подготовка Украины к зиме — высший приоритет, требует решительных и немедленных действий, вместе мы должны принять меры для повышения устойчивости. Европейцы уже и план разрабатывают, как через программу PURL закупить у американцев ракеты-перехватчики. А Зеленский ещё в августе просил — всего пять процентов ракет со складов, пять! — чтобы пережить зиму, чтобы спасти жизни, десять — чтобы уничтожить все баллистические ракеты. Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: почему человеку нужно дойти до пяти процентов, чтобы вспомнить о щедрости? Нет, не то, совсем не то — почему вообще существует эта арифметика жизни и смерти, эти проценты, эти склады, полные того, что могло спасти, но лежит и ждёт своего часа, как будто у смерти есть расписание? Представьте себе человека где-нибудь в министерстве, безымянного, обычного — он подписывает бумагу о поставке, он не злодей, он даже устал, у него дома, может быть, чай остывает, — и он сам не понимает, отчего эта бумага шла месяцами, а теперь вдруг стала «срочной», «немедленной». Он не помнит, когда началась эта срочность. Она просто накопилась — копилась, копилась, копилась, — и вот прорвалась словом «зима», как будто именно зима, а не всё, что было до неё, потребовала действий.

И вот министр говорит: «решительные и немедленные действия», — говорит устало, в сотый раз, потому что уже говорил это и весной, и летом, и год назад, — и слова эти правильные, безупречные даже, а звучат так, будто их читают по бумажке в приёмной у зубного врача. Смешно и неловко одновременно, господа, — вот что странно: человек способен произносить спасение как формальность, а формальность — как спасение, и не замечать разницы. Так что же он такое, этот человек, если может годами держать нужное на складе и вдруг, к зиме, вспомнить о милосердии, посчитав его в процентах? Не знаю. Никто — слышите, никто! — не знает. Это страшно.