Господа, вот новость, о которой не хочется говорить прямо — а придётся, потому что странно, странно это. В Бурятии кандидат в Госдуму от КПРФ, депутат Народного Хурала Баир Цыренов, выпустил на местное телевидение пятнадцатисекундный ролик, где спрашивает: «Когда закончится СВО?», «Зачем блокировать интернет?», «Как жить с такими налогами?», «Почему всё дорожает?», «Зачем нужен утильсбор?» — а в конце сам себе отвечает: «Власть — народу. Миру — мир». И вот что удивительно: ролик, по его же словам, до сих пор с эфиров не снят. А партию «Яблоко», единственную, что открыто называла себя антивоенной, с выборов сняли, и в регионах уже запрещают агитацию за одно слово «мир» — слово! — а тут человек говорит его вслух пятнадцать секунд подряд, и ничего. Вот в чём вопрос, настоящий вопрос, который никто не задаёт: что должен почувствовать человек, который вдруг понимает, что ему — на удивление — позволили? Не радость, нет, не то, совсем не то. Скорее оторопь, тревожную, недоверчивую оторопь, как у ребёнка, которого впервые не наказали за правду. Представьте себе редактора местного телеканала — безымянного, немолодого, усталого от собственной должности человека, — который смотрит этот ролик перед эфиром в сотый раз и не снимает его. Он и сам не знает, зачем не снимает. Может, недосмотрел (об этом после — впрочем, нет, не надо), может, побоялся снять — а может, наоборот, что-то в нём, в этом усталом человеке, вдруг воспротивилось привычному «нельзя». Он молчит об этом. И в этом молчании — то самое, чего я сам не понимаю и договаривать не стану.

Представьте теперь чиновника, который где-нибудь в другом регионе с полной серьёзностью, торжественно, будто впервые в жизни произносит слово «недопустимо» — про то же самое слово «мир», сказанное другим кандидатом. Смешно и неловко одновременно, ей-богу: одни и те же слова где-то запрещают со всей строгостью закона, а где-то они просто идут в эфир пятнадцать секунд подряд, и никто, слышите, никто не может внятно объяснить, почему так, а не иначе. Так вот он, вопрос, который я боюсь задать вслух до конца: что если дело вовсе не в словах, не в законах, не в кандидатах, а в том, что сама эта граница между «можно» и «нельзя» держится не на смысле, а на чьей-то минутной прихоти, на усталости редактора, на недосмотре, на случайности? Ответа я не знаю. И, признаюсь, боюсь его. Это страшно.