Между нами говоря

Давно ничего не писала для рубрики #рекомендации, но тут наконец-то дошли руки до спешла американского комика Бо Бёрнема Inside, и я, что называется, не могу молчать. Спешл записывался в период пандемии на протяжении года, сценой для него стала комната, в которой Бо проводил локдаун. Все выразительные средства, доступные автору в такой ситуации — это свет, звук, монтаж и собственное тело. И Бёрнем с их помощью создаёт что-то невероятное.

Спешл построен как серия музыкальных номеров, объединённых подобием сквозного сюжета, рассказывающего о том, как Бёрнем постепенно сходит с ума от изоляции. Назвать его комедийным у меня не повернётся язык, хоть он и полон иронии и сарказма особого толка, легко обнаруживающих своё бессилие; посыл можно было бы сформулировать так — «я знаю, что мир катится в ад, и всё, что я могу делать — это высмеивать окружающих и себя самого как часть этого мира, понимая, что это абсолютно ничего не изменит». С одной стороны, такой тип юмора ассоциируется со спецификой американского культурного контекста (см., например, песни White Woman’s Instagram или Welcome to the Internet), с другой — чувство беспомощности перед всепоглощающим экзистенциальным ужасом хорошо резонирует с тем, что многие переживают прямо сейчас вне зависимости от местонахождения. Бёрнем поёт и снимает, с одной стороны, про ад снаружи, от которого нельзя спрятаться даже в запертой комнате (How The World Works), с другой — про ад внутри собственной головы, мучительное одиночество человека, постоянно на разные лады разговаривающего с самим собой (Unpaid Intern). Ощущение клаустрофобии создаётся не только за счёт замкнутого пространства, но и благодаря подчёркнуто «пост-пост, мета-мета» интонации автора, которая делает видимыми его боль, страх и гнев, но при этом не даёт им по-настоящему излиться на зрителя. Эти сдержанные, подспудные эмоции, мерцающие под слоем иронических комментариев и отсылок, создают особого рода напряжение, делающее просмотр Inside не самым комфортным, но по-настоящему увлекательным делом.

Ну и, конечно, особое удовольствие от спешла получат любители стендапа, которым, как и мне, интересно изучать, каким образом и насколько широко можно раздвигать границы жанра (Ханна Гэдсби, привет!).

#рекомендации

Если раньше у меня ещё сохранялась какая-то вера в справедливый мир, то сейчас эта иллюзия окончательно рассеивается. Я всё яснее осознаю, что хотя на уровне отдельных людей и справедливость, и бескорыстие, и доброта, безусловно, существуют — и в этот смысле моя вера в человечество никуда не делась — то на уровне систем всё оказывается куда беспросветнее. Кажется, что за тысячи лет людям так и не удалось построить работающие механизмы совладания со всё усложняющейся социальной реальностью.

В самом начале войны в состоянии острого шока казалось, что такое ну просто не может продлиться долго — сейчас кто-то вмешается, разберётся, одумается, и этот кошмар, конечно же, закончится. Чем дальше, тем очевиднее становится, что никто не придёт и не спасёт, умных взрослых не существует, за свою жизнь отвечаешь только ты сам, и всё, что ты можешь — это стремиться к тому, чтобы в любых обстоятельствах оставаться человеком.

Это может, наверное, звучать мрачно, но меня такие мысли, наоборот, поддерживают. Если я не жду ничего от мира, не требую, чтобы вселенная выдала мне благополучную и счастливую жизнь, вернула вложенные мной усилия с процентами, то я и не испытываю разочарования, если оказывается нарушен этот выдуманный мной контракт. Я могу брать на себя ответственность за свою жизнь и делать всё, что в моих силах, чтобы достойно нести эту ответственность, одновременно осознавая, что никаких гарантий не существует, и любые мои планы могут быть разрушены обстоятельствами, на которые я не влияю. Пожалуй, так в моём представлении и выглядит экзистенциальная позиция: жить с открытыми глазами, осознавать непредсказуемость, хаотичность, неподконтрольность мира и одновременно с этим сохранять твёрдость духа и надежду — вопреки всему.

«Здравствуйте, Женя! Нахожусь в отношениях на расстоянии уже полтора года. В ноябре нам наконец удалось встретиться вживую и провести вместе отпуск. Расставаться, чтобы снова нас разделяли страны, было очень трудно. Ощущение, будто оторвали половину меня. Первые месяца два привыкала обратно к жизни без моей девушки рядом. Вроде даже получилось прожить так полгода, свыкнувшись с расстоянием, но все равно я dead inside. Трудно радоваться тому, что раньше приносило удовольствие, в принципе все чувства притупленные. Кроме разве что любви — она меня и держит на плаву, не давая скатиться во что-то совсем мрачное. Осенью я планирую переезд в страну моей девушки. Но время будто остановилось и не движется. Я не знаю, как пережить это состояние. Моя девушка всячески меня поддерживает, тоже тяжело временами переживая разлуку, и призывает жить настоящим, радоваться, а не слепо жить надеждой о будущем. А я так не могу. Для меня мир будто опустел с момента, как мы разъехались. Много раз думала о том, не является ли признаком зависимости от человека мое состояние. Вроде я и не ощущаю чрезмерного слияния, так как и у меня, и у девушки есть свои интересы. Если это действительно зависимость, то что с этим делать? И как справиться с этим чувством, будто жизнь наполовину пуста?»

Привет! Вы в своём вопросе несколько раз используете слово «половина» — будто бы без любимого человека рядом вы не ощущаете себя целостной и достаточной. Такое представление о себе нередко рождается из травматического опыта и/или нарушенных отношений с близкими людьми в детстве; абьюз или равнодушие со стороны значимых взрослых могут создавать ощущение внутренней пустоты, которую человек уже во взрослом возрасте будет пытаться заполнять через близость (чаще всего — романтическую) с другими. Трудность заключается в том, что чаще всего такая пустота ощущается невосполнимой, чужой любви всегда оказывается недостаточно для того, чтобы до конца избавить от чувства нехватки. Это может приводить к тому, что на любимого человека накладывается чрезмерно большая ответственность; он может видеться скорее не отдельной личностью со своими границами и потребностями, а средством утоления душевной боли, необходимость в котором никогда не отпадает.

Важно оговориться, что я сейчас говорю не конкретно про вас, а скорее в целом — но я бы предложила задуматься о том, что именно вы вкладываете в слово «любовь». Я склонна видеть любовь даже не столько как чувство, сколько как активную, деятельную позицию по отношению к миру; любовь в этом понимании придаёт сил, рождает любопытство к себе и к другим, стремление расти, дышать полной грудью, узнавать новое. Она возникает не из недостатка, а из избытка и полна желания делиться своей радостью с миром. В вашем же описании любовь звучит как болезненное чувство нехватки, нужды в другом, которое скорее обедняет жизнь, чем обогащает её. Речь не о том, что одно понимание является правильным и «здоровым», а другое — нет; скорее, я исхожу из беспокойства о вашем состоянии, ведь, к сожалению, ни у кого из нас нет гарантии, что важные для нас люди будут рядом всю жизнь, и если на их присутствии завязано всё наше душевное благополучие, то это делает нас потенциально крайне уязвимыми и мешает ценить те отрезки жизни, которые мы проводим по отдельности.

Я бы предложила поспрашивать себя — что вам было важно, ценно, интересно в окружающем мире и в себе самой до знакомства с вашей девушкой? Что давало вам ощущение полноты и радости жизни? Что имеет значение для вас сейчас, кроме ваших отношений? Интересно ли вам наблюдать за тем, как рождаются ваши чувства и мысли, что мотивирует ваше поведение, какие процессы происходят в вашем внутреннем мире? Внимание к разным аспектам жизни и к самой себе никак не отнимает у любви — скорее, преумножает её; отношения становятся более крепкими, если они — лишь одна из опор вашей жизни, а не весь её фундамент.

#поговоритьобэтом

Не на все вопросы я могу ответить в формате публикации на канале, поэтому, если вы долго ждёте ответа, а здесь он не появляется — пожалуйста, напишите мне в личные сообщения: @existential101

Одна из вещей, которым меня учит моя работа — это способность брать на себя ответственность за ошибки, не позволяя им разрушать себя. Потому что ошибки неизбежны, более того — чем больше опыта, тем лучше их замечаешь (отсюда рождается парадоксальное ощущение, будто бы чем дольше работаешь, тем хуже получается). Порой не самые удачные интервенции удаётся обратить на пользу терапевтическим отношениям, в других случаях они наносят ущерб, и всё, что остаётся — это признать этот ущерб и принести извинения; но цена ошибки в любом случае остаётся высокой, и с этой степенью ответственности приходится как-то справляться.

Моя естественная реакция на ошибки — это стыд и жгучее желание отмотать время назад и отменить то, что случилось. Для такой перфекционистки, как я, любая неудача оказывается похожа на камешек в ботинке, который вызывает постоянную ноющую боль и раздражение. Ошибки напоминают мне о том, что я не так совершенна, как мне бы хотелось. Вместе с тем такое напоминание кажется мне очень важным, даже необходимым; я не раз встречала психологов, уверовавших в свою непогрешимость и именно поэтому способных причинить своим клиентам настоящий вред. Уметь анализировать, что пошло не так, делать выводы и использовать их в дальнейшей работе, признавать свою неидеальность, но не скатываться в самобичевание и оберегать базовое восприятие себя как достаточно хорошей специалистки — всё это кажется мне необходимым для того, чтобы оставаться в контакте и с собой, и с клиентами, и не отыгрывать свои внутренние трудности и конфликты в терапевтическом процессе. Признание того, что я могу быть неправа, позволяет мне оставаться принимающей и сочувствующей по отношению к другим людям, которые чаще всего, как и я сама, совершают ошибки не со зла, а из лучших побуждений.

На терапевтической группе, участницей которой я была в июне, терапевт пожелал мне «почаще стыдиться», имея в виду стыд как противоядие гордыне; в этом смысле смирение со своими ограничениями действительно защищает от того, чтобы начать смотреть на себя как на всемогущее существо (ведь от такого взгляда — полшага до злоупотребления властью); но всё же важно и не давать стыду захватить себя полностью, не распространять масштаб ошибки или неудачи на всю свою жизнь в духе «это конец, мне нужно запретить работать с людьми». Я радуюсь, когда замечаю свою возросшую способность находить этот баланс — не только в профессиональном поле, но и в жизни в целом.

«Женя, здравствуйте! Спасибо за возможность задать вопрос и быть услышанной. Я несколько лет живу с тревожным расстройством, периодами бывает депрессивное состояние (тяжело на душе, не вижу смысла ни в чём, будущее кажется беспросветным). Сейчас нахожусь в отношениях. Последний месяц произошло обострение в психике (стала постоянно плакать, немеют ноги, бесконечный поток мыслей). Мой партнёр много времени проводит со мной и поддерживает как может. Недавно сказал, что сам стал уставать и истощаться от моего состояния. Как правильно выстроить наше общение, чтобы двоим было комфортно? Иногда кажется, что я в таком психическом состоянии должна отказаться от него, потому что делаю несчастным.»

Привет! Мне кажется, что ваш вопрос затрагивает важную тему границ и распределения ответственности в отношениях. С одной стороны, когда вы пытаетесь решить за партнёра, стоит ли ему находиться с вами рядом, вы берёте на себя ответственность за чужие чувства — но решение о том, как и с кем строить свою жизнь, может принимать только сам человек. С другой — важно понять, не пытается ли ваш партнёр переложить на вас ответственность за своё состояние, рассказывая о том, как он устаёт и истощается от общения с вами. В моём представлении, найти выход из сложившейся ситуации вы можете только совместно, ведь она затрагивает вас обоих, и важно, чтобы это не превращалось в исключительно вашу проблему, которую вы должны решить, став более удобной.

В периоды обострения ментального заболевания нелегко может приходиться не только самому человеку, но и его близким, это правда. Тут, опять же, встаёт вопрос границ: ваш партнёр должен иметь возможность продолжать жить своей жизнью — видеться с друзьями, заниматься любимым делом, иногда находиться в одиночестве — даже если значительную часть времени он посвящает тому, чтобы быть с вами. Вам же, в свою очередь, могут понадобиться другие источники поддержки — это может быть общение с близкими, психотерапия, практики самопомощи, телефоны доверия. Чем больше вы замыкаетесь друг на друге, выстраивая систему, в которой вы рискуете оказаться зависимой от помощи партнёра, а он — сформировать представление о себе как о незаменимом спасателе, тем сильнее будут его усталость и выгорание и ваше чувство вины и восприятие себя как обузы. Если же у вашего партнёра есть право сказать «прости, я очень устал и прямо сейчас не готов тебя выслушать», а у вас — продуманные заранее варианты действий на этот случай, шанс, что вы сможете без потерь пройти этот сложный период, увеличиваются.

#поговоритьобэтом

Долго не могла писать, потому что пыталась вытащить себя из ямы, в которую меня отбросило после Кременчуга. Не знаю, почему именно это страшное событие среди всех других страшных событий так сильно ударило по моему ощущению собственной ценности, но вышло именно так — меня заволокло каким-то мраком, и в последующие дни пришлось буквально с боем возвращать себе чувство собственного достоинства и права на жизнь. На терапии поняла, что процесс выползания из мрака на свет даётся мне так нелегко в том числе потому, что в глубине душе я верю, что должна страдать, должна быть несчастна, будто бы это единственный способ искупить ту огромную вину, которую я на себя взвалила. Проблема в том, что экзистенциальную вину искупить невозможно, а реальной вины, с которой можно было бы объективно что-то сделать, на мне нет, и это создаёт ощущение внутреннего тупика.

Последние пару дней в голове крутится слово «милосердие» — на удивление целительным оказалось напомнить себе о том, что я верю в милосердие и сострадание, верю, что люди могут быть неидеальны, могут проявлять слабость, но каждый заслуживает быть выслушанным и понятым (не путать с «одобренным»). И если я верю в это и проявляю эту веру в работе с клиентами, могу смотреть на них взглядом не осуждающим, но тёплым и заинтересованным, значит, я способна применить ту же оптику к себе самой.

Ещё я думала о том, что такие катастрофические события, как война, неизбежно и сильно влияют на психотерапию — мы все оказываемся захвачены одним контекстом, и травмированным терапевтам приходится работать с травмированными клиентами. В идеальном мире в первые недели войны мне не стоило бы работать — но в идеальном мире не случилась бы война. Другое дело, что я просто в силу моих требований к себе как к специалистке не могу позволить себе полностью погрузиться в тот мрак, который заявляет на меня свои права. Пока я борюсь с ним, пока я отстаиваю перед самой собой идею важности моей жизни, моих переживаний, моего, пусть и туманного, будущего — я могу присутствовать и с другими, каждый из которых проходит через свою борьбу. В этом смысле опыт боли, сомнений, порой даже отчаяния не отдаляет, но приближает меня к моим клиентам и к другим людям в целом, делает меня ещё более чувствительной к чужому страданию, более отзывчивой к непростой человеческой доле. Я могу прочувствовать на себе, каково это — застревать в одном и том же круге болезненных мыслей, ощущать, что терапия не помогает, потому что ничего вообще не помогает, и вместе с тем сохранять надежду, покоящуюся на знании, что это не навсегда. И продолжать искать способы разомкнуть этот круг, найти дорогу к источнику силы внутри себя, переплавить боль и разочарование в себе в ярость и страсть. Продолжать жить.

Как смеет эта сирень цвести,
ведь в мире идёт война.
Прости её. И себя прости,
Что живы ты и она.

Эти строки из стихотворения Али Хайтлиной я прочла на второй день терапевтической группы, в которой была участницей. Так бывает, что случайно увиденное попадает в самое сердце, будто было написано специально для меня. На группе я пыталась рассказать о том, как переживаю войну, и не могла найти способ сформулировать эти переживания так, чтобы их можно было с кем-то разделить. Среди них было и чувство вины, рождающееся из ощущения, что я не заслуживаю жить нормальной жизнью, когда моя страна калечит и убивает жителей другой страны. Читая это стихотворение, я вдруг поняла, что ищу способ искупить свою вину и быть прощённой другими, тогда как на самом деле никто не сможет простить меня за то, что я жива, кроме меня самой.

Через день после группы я уехала на море, где несколько дней общалась с друзьями, ела фрукты, плавала и спала. Идиллические пейзажи и довольные жизнью туристы из преимущественно европейских стран создавали иллюзию того, что в мире всё спокойно, но реалии войны не давали о себе забыть: местные жители, сочувственно расспрашивающие мою украинскую подругу о происходящем, дети, играющие в бассейне в Россию и Украину — дыхание боли и смерти посреди покоя и жизни. За эти дни я пришла к мысли о том, что мне самим фактом моего рождения была дана важнейшая ответственность — ответственность за свою жизнь, и если я позволяю себе погружаться в стыд, вину и самоуничижение, это значит, что я недостаточно хорошо справляюсь с этой ответственностью. Я должна это самой себе — беречь своё тело и разум, давать отдых душе. Это не значит, что стоит пренебрегать ответственностью перед людьми и миром в целом — напротив, чем лучше я выполняю долг перед собой, там больше у меня сил на то, чтобы быть с другими.

Это простая мысль, я даже уже писала о чём-то похожем; но мне важно сейчас зафиксировать новый ракурс, с которого я смогла посмотреть на заботу о себе. Приходится признать, что теперь я живу в мире, где идёт война, которая касается меня лично — не физически, но душевно и ценностно. Этот факт разрушил иллюзии о безопасности, прогрессе и справедливости, которые всё ещё у меня оставались. Эту реальность невозможно постичь, и одновременно она стала привычным — даже не фоном, но базисом того, что со мной происходит. Но пока моя жизнь продолжается, худшее, что я могу с ней сделать — это перестать её жить до того, как она закончится. Я просто не могу себе этого позволить.

«В моей семье два года назад произошла чудовищная трагедия — мой отец попал в смертельное ДТП. Папе было всего 55 лет, он был очень жизнерадостным человеком, моей опорой. Мы во многом похожи, и для меня это всё равно что оторвать половину своего сердца. Первый год после трагедии рядом со мной почти всегда были подруги. Спустя четыре месяца из жизни ушла бабушка — зеркало моей души. Я безумно любила её и была просто разбита. Все это было внутри, а снаружи я старалась уберечь маму от лишних тревог. Я просто не могла в такой момент думать о себе, всё, чего я хотела — это хоть как-то помочь маме и стать для неё опорой. Спустя два месяца моя двоюродная сестра объявила о своей свадьбе и пригласила на неё всю папину родню, и этот её поступок стал для нашей семьи резонансным в силу национальной принадлежности в том числе. Как правило, в случае смерти близкого родственника свадьбы откладываются, в течение года считается постыдным посещать торжества. Я очень разозлилась на родню, которая буквально полгода назад хоронила младшего брата, и теперь отправлялась на свадьбу папиной племянницы. Для меня это был мрак и позор, я просто не могла поверить, что близкие мне люди способны на такое. Всё это отразилось на моей жизни, на моем отношении почти ко всем. Спустя год мои подруги уже активно занимались своими делами, и наше общение сокращалось. Я чувствовала себя чужой, они вовсю готовились к предстоящей поездке в Америку (за месяц до того, как папы не стало, мы получили визы,
мы втроём планировали отправиться туда ближайшим летом). Мне было неприятно слушать их рассказы об этом. Я безумно завидовала им, я прекрасно понимала, что никто не виноват в случившемся, но меня не покидало чувство, как будто мою привычную жизнь у меня отобрали, и теперь её проживают все остальные. Я не могу пережить эту боль, не в силах смириться с утратой. К сожалению, нет ни одного человека, который оказал бы мне ту поддержку, на которую я так рассчитываю. Как мне заставить себя вернуться к прежней жизни и начать действовать?»

Привет! Сочувствую вашей утрате, видно, что вы очень глубоко её переживаете. Читая ваш текст, я предположила, что, возможно, стремясь оградить маму от своей боли, вы не дали себе возможности по-настоящему выразить и прожить её, поэтому сейчас она ощущается практически так же остро, как два года назад. На самом деле для горюющего человека и гнев, и зависть, и тоска — это совершенно естественные чувства, но если не давать горю достаточно места, оно может «застыть», создав ощущение, что жизнь продолжается у всех вокруг, но только не у вас. В таком состоянии замершего горевания идея о том, чтобы «вернуться к прежней жизни и начать действовать», как вы пишете, может ощущаться как предательство памяти тех людей, которые ушли из вашей жизни.

То, что я напишу сейчас, возможно, звучит банально, но иногда самые простые истины лучше всего выражаются именно через банальность. Смерть родителей и других старших родственников может переживаться очень болезненно, но приходится признать, что эта боль — часть естественного порядка вещей. Приводя новых людей в мир, мы заранее знаем, что когда-то нам придётся их оставить. И я думаю, что любой заботливый родитель мечтает в первую очередь о том, чтобы его дети жили максимально полной и счастливой жизнью, на которую они способны. При переживании утраты может возникать ощущение, будто бы и наша жизнь закончилась вместе с жизнью тех, кто погиб, и нужно похоронить себя вместе с ними; но мне кажется важным не принимать это ощущение на веру, а скорее рассматривать его как сигнал того, что работа горя ещё не завершена. Помочь ей можно разными способами — через разговоры с близкими об ушедшем человеке, письменные практики, психотерапию.

Простить себя и окружающих за то, что вы и они остались живы, а дорогие вам люди — нет, может быть очень непросто; но, пожалуй, именно в этом я вижу дорогу к тому, чтобы вернуть себе ту жизнь, которую отобрало у вас горе.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно в личные сообщения (@existential101) или анонимно по ссылке.

Работа психотерапевта является настолько требовательной и трудозатратной в том числе потому, что требует совершенно особого типа внимания — одновременно крайне сконцентрированного и свободно плавающего. Мартин Бубер писал об «объективном присутствии», требующем от терапевта одновременно находиться внутри отношений с клиентом и наблюдать за происходящим со стороны; без первого терапевтический процесс рискует утратить эмоциональную составляющую и превратиться в бездушный сбор анамнеза, без второго терапевт перестаёт быть терапевтом и превращается просто в собеседника. При этом «наблюдение со стороны» идёт сразу по многим направлениям: терапевт вслушивается в содержание речи клиента, обращает внимание на интонацию, выбор слов и выражений, мимику, язык тела; наблюдает за тем, какие чувства и мысли рождаются у него во взаимодействии с клиентом, что происходит с его телом; анализирует происходящее между ним и клиентом, замечает степень напряжения, старается уловить невысказанное… За время сессии терапевт принимает огромное количество решений — он каждую минуту выбирает, высказаться или промолчать, задать вопрос или отразить сказанное клиентом, откликнуться на ту или иную часть высказывания, сфокусироваться на содержании рассказа клиента или на происходящем здесь и сейчас в кабинете, углубиться в чувства или сосредоточиться на осмыслении.

Чем-то это напоминает медитацию — я держу в поле внимания все приходящие в голову мысли, озвучиваю те, которые кажутся действительно важными для процесса, а остальным даю спокойно уплыть. При этом если медитация (по крайней мере для меня) воспринимается как процесс скорее пассивный, то в работе я активна даже тогда, когда вроде бы просто молчу и слушаю, ведь молчать и слушать — это тоже выбор, и мне важно постоянно отдавать себе отчёт в том, чем именно этот выбор продиктован. Я бы сказала, что сочетание высокой степени концентрации с умением давать вниманию свободно перемещаться между «я», «ты» и «мы» позволяет реагировать на происходящее в терапии одновременно естественно и осмысленно. Когда мне удаётся по-настоящему погрузиться в мир клиента, верные слова или уместные паузы рождаются как бы сами собой, без специального усилия — и тем не менее это является плодом огромной работы. Конечно, такое полное погружение не всегда оказывается возможным, но моменты, когда это происходит, приносят ни с чем не сравнимое чувство удовлетворения — и, я уверена, ощущаются клиентами как опыт подлинного соприсутствия, целительный сам по себе.

«Женя, здравствуйте! Я уже год занимаюсь с психотерапевтом психоаналитического направления. За это время у нас было несколько странных и непростых для меня ситуаций. Например, терапевт в один момент сказала, что в течение нескольких недель будет встречаться только онлайн, хотя договаривались встречаться очно, и не соглашалась просто отменить встречи. Порой она довольно жёстко для меня критикует мои решения или отношения. Я обсуждала с ней, что мне тяжело даются такие “интервенции”, обсуждала уже и завершение терапии. Она призналась, что у неё почему-то со мной получается хуже работать, чем обычно. У меня же, видимо, активно включается “перенос” на неё привычных для меня неустойчивых отношений с другими, но, кажется, общение с ней только бередит старые переживания, а не позволяет как-то иначе их переживать. Я не чувствую к ней доверия, хотя кажется, что год терапии — уже не так мало. Все это создает тревожное, неприятное, безвыходное чувство, что я такая “сложная”, что даже с терапевтом не выходит построить отношения. Подскажите, какие вопросы себе задать, как понять, нужно ли мне продолжать, или можно считать, что отношения не сложились, отгоревать это и попробовать с кем-то другим? Терапевт говорит, что решать мне, что это мое время и деньги. А у меня внутри нет ориентира, на что опереться, чтобы выбрать — продолжать бороться или уже надо смириться, что не получилось.»

Привет! Судить о терапевтическом процессе со стороны непросто: терапия в некоторых случаях действительно может даваться нелегко, и это не всегда значит, что она не удалась. В случаях, когда основные трудности клиента или клиентки лежат в сфере отношений, они, скорее всего, будут проявляться и во взаимодействии с психологом; другой вопрос, что задачей терапевта в такой ситуации является прояснение того, что происходит в кабинете. Делать видимыми иррациональные процессы, такие как проекция, и через это проговаривание и исследование давать клиенту возможность быть в отношениях каким-то иным, новым способом — одна из ключевых, на мой взгляд, задач терапии. Через этот процесс, каким бы болезненным он ни был, постепенно должно расти и укрепляться чувство собственного достоинства клиента, базовое ощущение «я окей». По вашему же рассказу кажется, что происходит наоборот — чем дальше, тем больше вы чувствуете себя «сложной» клиенткой, неспособной к выстраиванию успешных отношений.

Из вопросов, которые имеет смысл себе задать, я бы назвала такие: первый — находится ли в терапии место чувствам, связанным с терапевтическими отношениями (тяжести, тревоге, безвыходности), и если да — то как именно терапевтка помогает вам осмыслять эти чувства и справляться с ними? Всё-таки, на мой взгляд, задача выстраивания отношений в первую очередь лежит на терапевте; вы, как клиентка, приносите в работу те способы быть в контакте, которые вам знакомы, а психолог, в свою очередь, помогает вам заметить их, исследовать, и при необходимости — изменить. Если вы ощущаете, что вся ответственность за отношения лежит на вас (неудивительно, если это так, учитывая слова терапевтки про «ваше время и деньги») — это тревожный звоночек. (Как, кстати, и фраза о том, что терапевтке с вами работается сложнее, чем с другими — такие вещи, по-хорошему, нужно нести в супервизию, а не вываливать на клиентов).

Второй вопрос я бы сформулировала так: приближает ли вас терапевтический процесс в том виде, в каком он существует сейчас, к вашим терапевтическим целям?

И третий: за что вы боретесь? Что именно удерживает вас в этих отношениях? Одно дело — если это ощущение смысла и пользы, несмотря на тяжесть самого процесса, другое — если это восприятие конца терапии как поражения, чувство вины или сожаление об уже потраченных усилиях и ресурсах. Какими бы сложными ни были терапевтические отношения, они не должны превращаться в тюрьму. И опереться тут можно в первую очередь на своё безусловное право выбирать — оставаться или уходить; и не просто выбирать, а делать выбор в свою пользу, исходя из своих интересов и потребностей.

#поговоритьобэтом

Отложенные последствия эмоционального шока, который я, как и многие, испытала 24 февраля, проявляются только сейчас. Обнаружила, например, что не даю себе ни во что включаться полностью, кроме волонтёрства — ни в работу, ни в отдых, ни в отношения; словно я не имею права жить, когда другие умирают. Поэтому жить разрешаю себе по чуть-чуть, без погружения, чтобы, не дай бог, не стать слишком радостной или довольной. Любые положительные эмоции, включая чувство удовлетворения от того, что я сделала что-то по-настоящему хорошо, на сто процентов, ощущаются как предательство самой себя времён начала войны — когда казалось, что радоваться я больше не смогу никогда. Думаю, так работает чувство вины, которое постепенно во мне поселилось: оно понуждает наказывать себя — не следить за здоровьем, перерабатывать, переедать — будто бы через это я смогу хоть как-то искупить тот кошмар, к которому не имею непосредственного отношения, но за который всё равно ощущаю себя ответственной.

Конечно, я понимаю, насколько эти переживания иррациональны, разрушительны, и, самое главное, бесполезны — очевидно, что никому в Украине не станет лучше от моих страданий. Наоборот, всё то конструктивное и осмысленное, что я могу делать в сложившихся обстоятельствах, требует ясного ума и энергии, которых не будет без достаточного количества сна, движения и отдыха. Я часто сталкиваюсь в работе с клиентами с этим диссонансом между убеждениями и чувствами, ценностями и ощущениями. Я в таких случаях стараюсь поставить свои эмоции под вопрос, посмотреть на них не как на руководство к действию, а как на источник информации: о чём они говорят мне? В данном случае я вижу свои чувства как проявления осложнённой травматической реакции, и мне важно её фиксировать, ведь, по моим ощущениям, многие люди, от чьего имени без их согласия сейчас совершаются зверства, переживают нечто похожее. Об этом трудно говорить, потому что одним из аспектов этой травматической реакции является бесконечное сравнение в духе «вот у людей разрушены дома и умерли близкие, а ты чего разнылась?». Поэтому для меня сам этот текст — шаг в сторону более продуктивного и осознанного проживания происходящего, проживания, ведущего не к саморазрушению, а к осмысленному действию и активной помощи другим.

«Здравствуйте! Извините за очень неуместное переживание, но сильнее, чем принято, переживаю из-за возраста. Никак не могу принять, что летом мне будет 36. Чувствую себя лет на 8-10 моложе. И такие мысли бывают “вот зачем я всю молодость себя мучила и тревожилась, только успокоилась и вышла в ремиссию — как случается мировая катастрофа. Ощущение, что мое время истекло: молодость закончилась, и относительно мирное время закончилось, какой смысл у моей немолодой жизни теперь”. Это НЕ суицидальные мысли вовсе: жить, конечно, как-то надо, хотя бы назло, но для этого придется вообразить, что мне 26 и будто есть какие-то надежды еще.»

Привет! Мне в ваших словах видится горечь утраты, которую будто бы сложно признать и назвать — отсюда обозначение своих переживаний как «неуместных». Как пелось в одной хорошей песне, «мы все потеряли что-то на этой безумной войне»: даже те, кто не был затронут ей напрямую, сталкиваются с переживанием утраты — теряется ощущение безопасности и стабильности, представления о будущем становятся крайне неопределёнными, перекраивается образ себя и мира. В кризисные периоды нередко обостряется чувство вины за прошлое — кажется, что если бы можно было повернуть время вспять, то жизнь сложилась бы иначе (и, возможно, не пришла бы в ту точку, в которой мы находимся сейчас). Я думаю, тут важно разрешить себе признать свои потери и оплакать их. Что осталось в прошлом? Более крепкое здоровье? Друзья детства? Ощущение, что мир состоит из безграничных возможностей? Расставание с тем, что ассоциируется с юностью, действительно может быть болезненным, равно как и сожаления о том, что «лучшие годы» прошли не так, как хотелось бы.

Но если дать себе прочувствовать и принять эту боль, можно со временем обнаружить, что, хоть многое и было утрачено, многое же было приобретено. С годами нередко приходит лучшее понимание себя, умение справляться со сложными эмоциональными состояниями, более ощутимая опора на свои ценности. Развивается умение делать осознанный выбор, окружать себя надежными людьми, принимать решения в свою пользу, без оглядки на оценки и ожидания окружающих. Да, возможно, беспечная надежда на лучшее вне зависимости от обстоятельств уйдёт вместе с юностью, и тогда поддержание надежды потребует новых усилий: верить в то, что в жизни есть смысл и перспектива, вопреки всему, что мы знаем о жестокости и непредсказуемости мира — это вызов, и каждый из нас в какой-то момент решает, стоит ли его принимать. Мне кажется, что точно стоит.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно в личные сообщения (@existential101) или анонимно по ссылке.

Война меняет всё, в том числе и психотерапию. Кому-то из клиентов становится трудно оставаться в терапевтическом процессе: теряется ощущение, что можно что-то сделать с чувствами бессилия, страха, безнадёжности; отсутствие возможности активно влиять на внешние обстоятельства парализует и порождает ощущение бессмысленности всего вокруг, в том числе и терапии. Некоторым людям становится стыдно говорить о себе и своих переживаниях, в особенности если они сами не были напрямую задеты войной (по крайней мере, физически). Я сама в первые недели будто бы утратила контакт со своей литовской терапевткой — в тот момент я могла нормально разговаривать только с людьми, которые проходят через то же, что и я, и принципиальное различие наших жизненных контекстов ощущалась слишком сильно, несмотря на неизменное сочувствие и поддержку с её стороны. Сейчас я вновь учусь быть с ней рядом — потому что на самом деле мне очень важно сохранять связи, особенно межнациональные, в период, когда связи так часто и болезненно разрываются.

Украинские терапевты теряют возможность работать с клиентами из России, российские клиенты с антивоенной позицией обнаруживают, что их терапевты разговаривают штампами про «всё не так однозначно» и «где вы были восемь лет», европейские профессиональные сообщества отказываются сотрудничать с коллегами из России и Беларуси. Многие отношения, длящиеся годами, распадаются, и это кажется понятным, но от того не менее горьким. Тем ценнее для меня те контакты, которые удаётся сохранить — с терапевткой из Литвы, супервизоркой из Латвии, коллегой и подругой из Украины. Вместе мы ищем способы переводить свою боль на общечеловеческий, понятный каждой из нас язык — вне зависимости от того, какой из языков мы считаем родным.

Ценностные совпадения и несовпадения терапевтов и клиентов в военное время начинают играть особенно важную роль. Кто-то из психологов пытается сохранять нейтральность (на мой взгляд, невозможную в нынешней ситуации), чтобы не осложнять отношения с клиентами открытым выражением своих убеждений, с которыми те могут оказаться не согласны. Но и в тех случаях, когда взгляды и ценности совпадают, может возникать напряжение — например, активная антивоенная позиция терапевта может вызвать у клиента стыд за то, что он «недостаточно делает». В таких условиях окончательно развеивается иллюзия того, что терапия может сосредотачиваться исключительно на внутренних психических процессах клиента и только ими объяснять происходящее в кабинете. Становится очевидным, что психотерапия, как и большинство явлений человеческой жизни, не может быть «вне политики»; катастрофа настигает и меняет всех — даже тех, кто не воспринимает её как катастрофу.

Нам всем придётся заново учиться помогать, быть рядом, сближаться — и увеличивать дистанцию, и расставаться тогда, когда поддержание отношений становится принципиально невозможным. Придётся заново учиться говорить — и пока мы можем лишь предполагать, как будет выглядеть новый терапевтический язык.

«Здравствуйте, Евгения. Мне 20 лет. С детства мне казалась странной идея обзавестись ребёнком. Я не понимала, для чего женщины это делают, т.к. процесс беременности и родов очень сложен и с психологической, и физической точек зрения. Да и помимо этого в жизни есть много интересных и важных вещей, которыми можно было бы заниматься. Так я раньше рассуждала, но и сейчас я понимаю, что меня никогда не тянуло и не тянет к детям, и даже испытываю тревогу и страх того, что я изменю своё мнение. Думаю, что это из-за давления со стороны семьи. Для маминых родителей важно, чтобы женщина имела семью и ребёнка, да и мама сама обожает детей, она всю жизнь проработала воспитателем. Я очень серьёзно отношусь к своему образованию и карьерному росту, достаточно гордый и упрямый человек от природы, возможно, прозвучит глупо, но мне не кажется, что, учитывая эти и некоторые другие мои особенности, я захочу обзавестись ребёнком. Во мне периодически возникает ужас и чувство, что я заранее рождена для принесения себя в жертву традициям и устоям из-за того, что я — женщина, с чем я не в силах совладать. Часто я кажусь себе глуповатой молодой девушкой, вроде тех, кто рьяно борется за чайлдфри, а через 10 лет рожает ребёнка. Хотелось бы узнать, как бороться с такого рода страхами и охладеть к мнению окружающих, которое зачастую давит на моё собственное мироощущение.»

Привет! Спасибо за вопрос. Начну с того, что репродуктивное давление со стороны родственников правда бывает трудно переносить, и я сожалею, что вы вынуждены с ним сталкиваться. Я поддерживаю вас в том, что никто, кроме вас самой, не может решать, как вам жить — ведь последствия любых принятых решений тоже ложатся на вас, и как бы кто-то из ваших родственников не мечтал понянчить ребёнка, не они будут его рожать, воспитывать и обеспечивать, поэтому и никакого права голоса в этом вопросе у них нет.

По вашему тексту кажется, что нежелание иметь детей является важной частью вашей идентичности, которую вы пытаетесь защитить от давления окружающих, оправдывая своё решение и перечисляя аргументы. Отсюда и страх, что в какой-то момент ваши чувства могут измениться — будто бы это будет означать, что вы сломались, предали саму себя. Я думаю, тут важно напоминать себе о том, что на самом деле у вас есть полная свобода выбора в этом вопросе. Не существует никакого «женского предназначения», и, к счастью, сейчас появляется всё больше вариантов того, как женщина может прожить свою жизнь, и всё больше возможностей для обеспечения своей финансовой независимости, позволяющей распоряжаться своим телом по собственному усмотрению. Из этой неотчуждаемой свободы рождается ещё одно следствие — со временем вы сами, ваши приоритеты и ценности могут измениться, не из-за того, что вы «прогнулись», а потому, что изменения вообще свойственны любому живому существу. Мне кажется, что сейчас вы боитесь утратить себя — как будто, если в какой-то момент вы ощутите желание иметь детей, все ваши предыдущие мысли на этот счёт обесценятся. Страшно представлять, что в будущем вы можете стать другим человеком — ведь вы с этим человеком незнакомы.

Я ни в коем случае не утверждаю, что ваша позиция обязательно изменится — есть множество людей, которые остаются чайлдфри на протяжении всей жизни, другие со временем приходят к решению завести ребёнка, и оба выбора, когда они сделаны свободно, имеют одинаковую ценность и право на существование. Я, скорее, говорю тут о возможности довериться себе — своему умению прислушиваться к собственным чувствам, опираться на себя и в любой жизненной ситуации принимать те решения, которые ощущаются наиболее аутентичными и правильными для вас. А какими именно они будут — время покажет.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно в личные сообщения (@existential101) или анонимно по ссылке.

Людям, особенно чувствительным к стыду и вине, сейчас приходится непросто. То количество боли и порождаемой ею ярости, с которым мы все сейчас сталкивается, и так-то трудно выносить, а если ты с детства привык ощущать себя плохим, неправильным, никчёмным, то не принимать всю эту ярость на свой счёт и не назначать себя главным виновником происходящего вокруг ада становится совсем нетривиальной задачей.

Стыд парализует, придавливает к земле, порождает желание убежать, спрятаться, исчезнуть. Вина может, напротив, провоцировать лихорадочную деятельность, ведущую прямиком к выгоранию — ведь, сколько бы ты ни делал, всё ощущается недостаточным.

Парадоксальным образом меня поддерживает мысль о том, что в нынешних условиях никто из нас не может делать достаточно, потому что никто из нас не способен остановить войну. Мера нашей ответственности напрямую связана с тем (крайне небольшим) количеством власти, которое у нас есть. Но это не значит, что мы освобождены от ответственности полностью: да, мы не можем изменить мир, не можем отменить смерть, на можем победить насилие, но каждый из нас несёт ответственность за свои конкретные действия (или бездействие).

Когда приходит ответственность, вина и стыд отступают, потому что ответственность, по крайней мере, в моём представлении — это победа субъектности над энтропией, способ, которым я утверждаю себя в мире. И в этом смысле никакое действие, направленное на реализацию моих ценностей, каким бы маленьким оно ни казалось, не является бессмысленным. Я вижу, что людей, выступающих против войны, сейчас бросает между двумя крайностями, где на одном полюсе — абсолютная вина, а на другом — абсолютное бессилие. Мне кажется важным напоминать себе о том, что каждый из нас — всего лишь человек, не больше, но и не меньше, и стараться соотносить свои возможности и степень своей ответственности с реальностью, как бы трудно это ни было.

«Привет, Женя. Читала твой канал уже года 2, и, если честно, не ожидала, что эти события с войной так сильно тебя подкосят, причем подкосят настолько, что это будет мешать тебе качественно выполнять свою работу. Твоя профессия сейчас как никогда раньше может оказаться востребована, ведь стольким людям нужна поддержка и помощь, даже в России, я бы сказала, особенно в России. Почему эта война тебя так циклит?»

Почему эта война тебя так циклит?

Почему эта война тебя так циклит?

Почему эта война тебя так циклит?

Почему эта война тебя так циклит?

Почему?

Почему?

Почему?

У меня осталось несколько неотвеченных вопросов из рубрики #поговоритьобэтом, и я не знаю, как с ними быть. С одной стороны, мне всегда было важно по максимуму отвечать на всё, что мне присылают, с другой — предполагаю, что не у меня одной жизнь разделилась на до и после 24 февраля, и многие вещи успели за этот месяц потерять актуальность и смысл. Если ваш вопрос остался без ответа, и вам по-прежнему важно этот ответ услышать — пожалуйста, напишите мне в личные сообщения (@existential101) или анонимно вот сюда. Я готова отвечать и на новые вопросы — не то чтобы я сама хорошо понимала, как и куда сейчас жить, но разбираться в таких вещах вместе обычно проще, чем поодиночке.

На двадцать четвёртый день войны (пальцы не хотят писать эту цифру) я, кажется, нашла какой-то способ существовать. Смогла признать, что любые чувства — вина, стыд, страх, тоска, апатия, истерическое веселье — существуют и имеют на это право, но важно стараться не давать им руководить мной. Не позволять страху парализовать меня или, наоборот, толкать на необдуманные поступки. Осознавать вину и стыд, чтобы они не побуждали прятаться от реальности. Через это появляются силы на то, чтобы выдерживать информацию: я начала читать новости без ощущения, будто режу себя, стала слушать подкасты и читать тексты украинских авторо_к. Вернулась возможность плакать от боли, при этом не разваливаясь на куски. Как оказалось, мне было очень важно найти для себя возможность быть в курсе того, что происходит — первые дни мотало от истерического запойного падения в соцсети до полного отстранения, сейчас, кажется, нашлась какая-то середина. Повторяю про себя слова моей супервизорки: «нейтральность — это преступление, но быть спокойной — не значит быть равнодушной».

В первые дни было ощущение, что меня вместе со всеми окружающими накрыло одной огромной волной, и мы проходим через более-менее одинаковые стадии горевания. Сейчас вижу больше различий в том, как каждый переживает происходящее. Кто-то замораживается и не может плакать, кто-то не может перестать плакать. Одни пытаются всеми силами отвлечься, другие находят энергию в злости, третьи стремятся вынырнуть из чувств беспомощности и безнадёжности. Мне кажется, сейчас как никогда важно помнить о том, что нет единственно правильного способа страдать и горевать. Если вам очень плохо, это нормально — постарайтесь хотя бы не тратить силы на то, чтобы ругать себя за это.

Какое-то время назад я писала, что можно жить и без надежды — в момент резкой утраты будущего казалось, что так и есть. Сейчас я много думаю о том, что надежда иррациональна, и человек обладает удивительной способностью сохранять её даже там, где для неё нет никаких реальных оснований. Сохранять вопреки мраку и ужасу. В этом смысле надежда может быть не чувством, возникающим независимо от нашей воли, но выбором. И мне кажется, что выбирать надежду имеет смысл хотя бы потому, что противоположный выбор — отчаяние — может оказаться необратимым.

Вчера шла по мосту через Неву и вспоминала сцену из советского фильма «Мать», в которой бурлящая вода весенней реки, разбивающая лёд, символизирует революцию и всё то, что ассоциировалось с ней в 20-е годы — обновление, священную ярость, неостановимую силу, победу жизни над смертью.

Лёд на Неве сейчас выглядит иначе: он успел тронуться, когда потеплело, но потом снова замёрз, и река теперь лежит слоями льда разных оттенков серого цвета. Всё сначала раскололось на куски, а потом застыло в оцепенении.

Никогда прежде я не встречала настолько идеальной метафоры.

Все эти дни думала о том, как и о чём писать дальше. Поняла, что всё, что я могу сейчас — это свидетельствовать происходящее, вести хроники той коллективной травмы, в которой мы все оказались. (Вчера наткнулась на интересный пост по теме — о том, как коллективное ПТСР может проявляться не только у людей, пострадавших от военных действий, но и у жителей страны-агрессора).

В рассказах друзей, клиентов, в моих ощущениях много общего. Состояние ступора сменяется вспышками активности, которые, в свою очередь, сменяются апатией. Чтение соцсетей ощущается как селфхарм. После шока первых дней постепенно приходит осознание того, что от этого сна невозможно проснуться. Волны ужаса и боли накатывают и отступают. Периоды, когда «почти нормально», воспринимаются одновременно с благодарностью и стыдом. Вообще стыд и вина — неизменные спутники травмы; стыдно, если пытаешься сохранять какие-то привычки из прошлой жизни, стыдно не читать новости, страшный испанский стыд за эти жуткие фашистские знаки по всему городу. Стыдно делиться своими переживаниями, когда всё время думаешь о людях в Украине, которым несравнимо хуже. При этом кажется, что именно эта смазанность нашего травматического опыта, невозможность ясно облечь его в слова и произнести их вслух, усугубляет состояние и лишает каких-либо опор.

Ощущение, что будущего больше нет, и как жить и мыслить себя без него — непонятно. Чувство, как будто отнимаются ноги от слабости; чувство, что проваливается земля под ногами. Смех как попытка разрядить напряжение, ярость как способ бороться с бессилием. Нежелание просыпаться и возвращаться к действительности, в которой внешне ещё практически ничего не изменилось, но понятно, что это лишь фасад, все внутренние перегородки рухнули. Это ощущение крушения мира резко контрастирует с повседневными картинками, где люди радостно едят булочки в кафе (а я не могу не думать, какие из этих кафе закроются первыми). Приступы паники, побуждающие всё бросить и уехать хоть бы куда. Попытки поддержать себя рутиной, из которой исчез внутренний смысл (хотя свою работу по сохранению рассудка она, кажется, выполняет).

Страшно привыкнуть к этой новой жизни, страшно не привыкнуть к ней.

Меня держит работа, коты, необходимость быть поддержкой для близких и горькое осознание того, что взрослого человека, который придёт и объяснит, что делать, не существует. Держит нежелание терять себя в воронке исторических событий, необходимость всё увидеть и запомнить, та роль свидетеля, с которой я начала этот текст. Чем меньше в нашей жизни будет оставаться привычных радостей и внешних опор, тем важнее станут те ценности и смыслы, которые мы успели в себе взрастить. И, конечно, люди: нет сейчас ничего более значимого, чем человеческие связи. За это тоже держусь.