На двадцать четвёртый день войны (пальцы не хотят писать эту цифру) я, кажется, нашла какой-то способ существовать. Смогла признать, что любые чувства — вина, стыд, страх, тоска, апатия, истерическое веселье — существуют и имеют на это право, но важно стараться не давать им руководить мной. Не позволять страху парализовать меня или, наоборот, толкать на необдуманные поступки. Осознавать вину и стыд, чтобы они не побуждали прятаться от реальности. Через это появляются силы на то, чтобы выдерживать информацию: я начала читать новости без ощущения, будто режу себя, стала слушать подкасты и читать тексты украинских авторо_к. Вернулась возможность плакать от боли, при этом не разваливаясь на куски. Как оказалось, мне было очень важно найти для себя возможность быть в курсе того, что происходит — первые дни мотало от истерического запойного падения в соцсети до полного отстранения, сейчас, кажется, нашлась какая-то середина. Повторяю про себя слова моей супервизорки: «нейтральность — это преступление, но быть спокойной — не значит быть равнодушной».

В первые дни было ощущение, что меня вместе со всеми окружающими накрыло одной огромной волной, и мы проходим через более-менее одинаковые стадии горевания. Сейчас вижу больше различий в том, как каждый переживает происходящее. Кто-то замораживается и не может плакать, кто-то не может перестать плакать. Одни пытаются всеми силами отвлечься, другие находят энергию в злости, третьи стремятся вынырнуть из чувств беспомощности и безнадёжности. Мне кажется, сейчас как никогда важно помнить о том, что нет единственно правильного способа страдать и горевать. Если вам очень плохо, это нормально — постарайтесь хотя бы не тратить силы на то, чтобы ругать себя за это.

Какое-то время назад я писала, что можно жить и без надежды — в момент резкой утраты будущего казалось, что так и есть. Сейчас я много думаю о том, что надежда иррациональна, и человек обладает удивительной способностью сохранять её даже там, где для неё нет никаких реальных оснований. Сохранять вопреки мраку и ужасу. В этом смысле надежда может быть не чувством, возникающим независимо от нашей воли, но выбором. И мне кажется, что выбирать надежду имеет смысл хотя бы потому, что противоположный выбор — отчаяние — может оказаться необратимым.