Все эти дни думала о том, как и о чём писать дальше. Поняла, что всё, что я могу сейчас — это свидетельствовать происходящее, вести хроники той коллективной травмы, в которой мы все оказались. (Вчера наткнулась на интересный пост по теме — о том, как коллективное ПТСР может проявляться не только у людей, пострадавших от военных действий, но и у жителей страны-агрессора).

В рассказах друзей, клиентов, в моих ощущениях много общего. Состояние ступора сменяется вспышками активности, которые, в свою очередь, сменяются апатией. Чтение соцсетей ощущается как селфхарм. После шока первых дней постепенно приходит осознание того, что от этого сна невозможно проснуться. Волны ужаса и боли накатывают и отступают. Периоды, когда «почти нормально», воспринимаются одновременно с благодарностью и стыдом. Вообще стыд и вина — неизменные спутники травмы; стыдно, если пытаешься сохранять какие-то привычки из прошлой жизни, стыдно не читать новости, страшный испанский стыд за эти жуткие фашистские знаки по всему городу. Стыдно делиться своими переживаниями, когда всё время думаешь о людях в Украине, которым несравнимо хуже. При этом кажется, что именно эта смазанность нашего травматического опыта, невозможность ясно облечь его в слова и произнести их вслух, усугубляет состояние и лишает каких-либо опор.

Ощущение, что будущего больше нет, и как жить и мыслить себя без него — непонятно. Чувство, как будто отнимаются ноги от слабости; чувство, что проваливается земля под ногами. Смех как попытка разрядить напряжение, ярость как способ бороться с бессилием. Нежелание просыпаться и возвращаться к действительности, в которой внешне ещё практически ничего не изменилось, но понятно, что это лишь фасад, все внутренние перегородки рухнули. Это ощущение крушения мира резко контрастирует с повседневными картинками, где люди радостно едят булочки в кафе (а я не могу не думать, какие из этих кафе закроются первыми). Приступы паники, побуждающие всё бросить и уехать хоть бы куда. Попытки поддержать себя рутиной, из которой исчез внутренний смысл (хотя свою работу по сохранению рассудка она, кажется, выполняет).

Страшно привыкнуть к этой новой жизни, страшно не привыкнуть к ней.

Меня держит работа, коты, необходимость быть поддержкой для близких и горькое осознание того, что взрослого человека, который придёт и объяснит, что делать, не существует. Держит нежелание терять себя в воронке исторических событий, необходимость всё увидеть и запомнить, та роль свидетеля, с которой я начала этот текст. Чем меньше в нашей жизни будет оставаться привычных радостей и внешних опор, тем важнее станут те ценности и смыслы, которые мы успели в себе взрастить. И, конечно, люди: нет сейчас ничего более значимого, чем человеческие связи. За это тоже держусь.