Эллиниcтика

Не так важно, кто заведёт разговор об одном из самых известных философов, Платоне — будет ли это поверхностно интересующийся любомудрием или же, напротив, активный современный последователь учения Академии — в любом случае такой почти наверняка выдаст в процессе ряд глубоко сомнительных фактов биографии великого афинянина. По крайней мере, именно это я наблюдал, когда иные проводили ликбез или презентовали Платона для ещё каких-либо целей: немногие из их числа смогли отказать себе в удовольствии упомянуть, что-де на самом деле автора знаменитых диалогов при рождении нарекли иначе, «Аристокл», тогда как «Платон» — лишь прозвище.

Действительно, факт этот в случае неискушённой публики ощущается, что называется, «жареным» — т.е. неожиданным и громким, заставляющим поверить, что вы только что прикоснулась к своего рода инсайду. Отсюда производится впечатление, что раз уж рассказчику известны даже такие нюансы платоновской биографии, то уж в остальном, касающимся философа, он будет ещё более подкован — и сим достоин всяческого доверия.

Однако учитывая, что в действительности это представление об имени Платона является заблуждением, тот, кто продолжает его бездумно приводить, не утруждая себя его критической проверкой, говорит о совсем противоположном. А именно — о самом глубоком и законченном его дилетантизме того, кто её привёл; его нежелании, а то и неумении совершать факт-чекинг, отделять зёрна от плевел, — и, собственно, всём прочем, что отсюда следует.

Мы же поступим иначе, для чего займёмся критикой источников — дисциплиной, непростые отношения которой с массовыми представлениями прежде уже рассматривались. Как известно, представления о той или иной исторической реалии существуют не сами по себе, но образуются на основании толкования свидетельств из иных эпох, которые могут весьма расходиться. Критический подход уже два века подряд без устали переворачивает вверх дном целый ряд привычных нам представлений об Античности — в чём постоянный читатель «Эллинистики» не раз имел возможность убедиться. В частности, в обзоре судов за неверие в Афинах раскрывается, что академическое представление на их счёт веками придерживалось представлений, не выдерживающих никакой критики. Все они основывались на мнениях авторов, живших много позднее соответствующих событий, о которых они, в свою очередь, черпали сведения чаще всего из жёлтой прессы своего времени; в лучшем случае то были псевдоисторические романы, чью художественную выдумку ничтоже сумняшеся принимали за достовернейший факт.

«Аристоклея ономастики, или Как на самом деле звали Платона», 1/5 ⤴️➡️

При этом он полагает, что автор книги прекрасно знал, что сочиняет историческую фикцию, однако справедливо не видел в этом ничего такого, отнюдь не ждал, что от его сочинения будут отталкиваться, представляя действительную историческую реальность. Он смущался, в общем, не более, чем, скажем, тот же Дюма, когда выдумывал роман королевы Франции и герцога Бекингема, в действительности добившегося этого титула и вообще всего, что имел, поскольку был возлюбленным короля Англии, который звал его «жена моя».

Экранизация «Бен-Гура» от 1959 г. вообще превосходно справляется с демонстрацией того, почему же именно древние не прибегали к галерным рабам. Там хорошо заметно, что измождённые, измученные колодочники не в силах грести с тем умением и прытью, с какой это делают профессионалы, а также то, как отягощают лишним весом корабль все эти цепи и надсмотрщики. Показано там и худшее, что только может случиться, если судно вот-вот протаранят: тогда не знающие дисциплины рабы-гребцы паникуют и бросают свои вёсла, обрекая и судно, и себя на скорую гибель.

«Бен-Гур» имеет ярко выраженный христианский подтекст, который подразумевает, что упадочная языческая эпоха, когда приходилось быть галерным рабом, сменилась под влиянием этой религии на более лучшую. В действительности же всё вышло с точностью до наоборот: согласно Джеймсу, «галеры, наполненные … рабами и каторжниками, есть, по всей видимости, нововведение христианского Запада», что полагает «очаровательной иронией, учитывая посыл „Бен-Гура“».

Всё началось, когда «Венеция и Франция вступили в союз с турками, чтобы остановить растущую испанскую угрозу», полагает он; как утверждает П. Падфилд (1979), тогда «все стороны обратились к использованию рабов и заключённых». Действительно, согласно Л. Кассону (1974), галерное рабство родилось лишь «22 января 1443 г., когда Карл VII, король Франции, дозволил магнату Жаку Кёру пополнять команды его частной флотилии „людьми из числа безработных, бродяг и других проходимцев“ … с этого момента порочная практика посадки жертв закона на вёсла начала распространяться, словно чума. К 1550 г. сдалась даже Венеция, дольше всех державшаяся … за традицию … использования в качестве гребцов лишь граждан, а к XVII в. использование forçats, гребцов-каторжников, в Средиземноморье стало практически повсеместным».

Хотя Франция ссылала преступников на галеры ещё со времён Франциска I, только с воцарением в 1661 г. Людовика XIV эта практика приобрела подобающий королевскому величию блеск и размах: желая угодить королю, стремящемуся создать новый флот в Средиземноморье, Ж.-Б. Кольбер принялся забривать в гребцы всех, кого ему только удавалось.

Существует мнение, что новоевропейцам присуще переносить на древних реалии, которые они наблюдают в своё время: например, во времена расцвета чёрного рабства в Америке, они и античное рабство видели таковым. То же мы видим и здесь, ведь это гребцы того времени, пишет Джеймс, «жили и умирали в обстоятельствах, описанных в „Бен-Гуре“: прикованные, побитые, недокормленные, замученные».

#grebcy
⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 6/16 ⤴️➡️

Типичные представления о древности, продолжает он, «включают (а для многих — и ограничиваются) группу знакомых стереотипов», среди которых можно упомянуть «развращённых и распущенных императоров», «империю, которая была упадочной, умирающей и языческой», «кровавую кутерьму гладиаторов, львов и христиан на арене», и last, but not the least, «гребной корабль, приводимый в движение прикованными галерными рабами (chained galley slaves)».

Последний пример наиболее интересен, «поскольку, в отличие от прочих, с большей или меньшей натяжкой основывающихся на том, что хотя бы отдалённо действительно имело место в древности, прикованный галерный раб совершенно не имеет никакой основы в исторической реальности, это целиком и полностью придумка, классический пример „фактоида“ (factoid)». Так называется ошибочное или даже заведомо ложное утверждение, которое, однако, широко считается истинным за счёт того, что очень часто публично выставляется таковым.

Тут опять следует помянуть и пожалеть пресловутую «популяризацию науки» и задуматься вместе с Джеймсом «о роли академического исследования в формировании популярных представлений о прошлом, или, точнее, [как здесь — Б.], о её … ничтожности, когда она соседствует с наглядностью и влиятельностью массового продукта».

Итак, как мы опять убедились, просвещение толпы есть сизифов труд… ну вот как могут первоисточники и основанные на них доводы, факты и аргументация крупнейших специалистов надеяться одержать верх в схватке с такими авторитетами толпы, как художественная литература и пришедшая ей на выручку диверсия со стороны «популяризаторов»?

В киноверсиях «Бен-Гура» пошли и того далее: там «осуждение на галеру было представлено как устоявшаяся практика уголовного наказания, принятая Римским государством», однако, замечает Джеймс, «не существует свидетельств традиции прикованных галерных рабов где-либо в древнем Средиземноморье», включая Рим республики или же империи.

Во время Второй Пунической и Гражданской войн случалось, что рабов насильно набирали во флот, однако «практика эта была … нетипичной и краткоживущей … вызванной отчаянным недостатком человеческого ресурса в ходе военного кризиса … Как правило, гребли не рабы, и уж точно не существовало той институализированной каторжной системы, которую мы видим в „Бен-Гуре“. Существуй нечто подобное, мы бы о нём слышали, ведь о римской юридической системе и том, как она наказывала, нам известно очень немало». В общем, подытоживает Джеймс: «Ни один текст ранее 1880 г. не предполагает существования такой практики. Самым ранним, а также наиболее важным и влиятельным, остаётся „Бен-Гур“».

#grebcy
⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 5/16 ⤴️➡️

Ч. Старр (1941) полагает «первоисточником недопонимания», которое привело к появлению мифа о галерных рабах, выдающегося историка Т. Моммзена (1881). Тот в своё время утверждал, что римский имперский флот вплоть до Клавдия находился в личной собственности императора, а его команда состояла из рабов и вольноотпущенников императорской семьи (Familia Caesaris).

Среди историков, продолжает Старр, долгое время было доброй традицией в этом плане ссылаться на Моммзена, не подвергая его тезис даже минимальной критике: «неосторожное цитирование Моммзена и привело к тому, что консенсус начал полагать, будто флот Римской империи на протяжении всей его истории управлялся рабами … Что со всей очевидностью неверно», на всякий случай уточняет он, но об этом далее.

Старру возражает С. Джеймс (2001), который убеждён, что «мотив галерного раба … вовсе не стал следствием неверно понятой научной теории. Даже если Моммзен и был прав насчёт юридического статуса тех, о ком говорил … он вовсе не изображал их как … несчастных и жалких каторжников, прикованных цепями к своему месту, но вывел людьми высокого положения, обладающих большой властью»; в общем, «ни он, ни какой-либо ещё современный исследователь никогда, ни разу не упоминал закованные команды гребцов» применительно к Античности. У Джеймса на примете другой виновник.

«Из всего репертуара стереотипов о римской эпохе», пишет он, «тот, что изображает прикованного галерного раба, выдаётся в особенности, в силу его очевиднейшей ложности: Римская империя не ведала такой практики».

Высказывались предположения, что эта выдумка появилась в результате «проекции на классическую эпоху того, что мы знаем об действительно имевшем место галерном рабстве раннего Нового времени», однако в действительности, полагает Джеймс, её истоки «лежат не в академической науке, но массовой литературе». Они «могут быть отслежены конкретно к невероятно успешному викторианскому роману „Бен-Гур“ (1880)», в котором главный герой на некоторое время становится как раз гребцом-колодочником: «через энтузиазм принявшей новинку публики … мотив галерного раба … намертво укоренился в популярных представления о Риме».

#grebcy
⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 4/16 ⤴️➡️

Вот и в Пидне на четырёх из найденных тел нашлись железные оковы, что, как пишут Берар и Кастекс, не мешает предполагать в них скорее представителей низших классов, или сабалтернов (subaltern), чем рабов. А впрочем, добавляют и они тоже, различить тех и других может быть «нелегко (delicate), если не вовсе невозможно». Как сообщают исследователи, причиной их смерти, скорее всего, стала эпидемия или массовый голод. Впрочем, за более чем 20 прошедших с момента раскопок лет, никто так и не удосужился провести анализ костей на патогены и прочее.

Для Пантикапея таких данных нет, однако по всей Римской империи того же времени, включая и её греческие провинции, даже последний работяга всегда состоял в коллегии — ассоциации ремесленников, во многом подобном средневековому цеху или современному профсоюзу. Их основной функцией зачастую как раз было в обмен на взносы обеспечивать достойное погребение умерших членов. Согласно Марциану, «и рабов можно принимать в коллегию», что подтверждается многочисленной эпиграфикой. 

С другой стороны, теоретически возможно и то, что в Пантикапее, на границе греко-римского мира, царили в этом смысле уникальные, неслыханные для других древних обычаи — вероятно, под влиянием скифов и сарматов. Что исчезающе маловероятно, но всё же допустимо. Но разве так относится к своему «открытию» «популяризатор»? Отнюдь: он без всякого стеснения распространяет его на всю Античность, в итоге приходя к выводу, что-де «жизнь раба в Древней Греции и Риме была очень грустной», то же, судя по комментариям, извлекает из лекции и аудитория. Это подгонка даже не фактов, а выдаваемых за них допущений под идеологию. 
Как мы видим, этот «учёный против мифов» совсем не прочь сочинить собственный ради шоу, что и неудивительно, ведь его типичная деятельность лучше всего описывается словами «наукообразный стендап». Однако же к такого рода диверсии мне тут совершенно ни к чему, Станислав: ведь, собственно говоря, I am something of a scientist against myths myself. 

Всё это становится тем менее удивительно, что этот Дробышевский вообще известен невероятной поверхностью в любой теме, хотя бы слегка отстоящей от его узкой специальности, что отмечалось не раз. Так, в одной из его книг по палеонтологии А. Ю. Журавлёвым было обнаружено множество «фактических ошибок, извращённых фактов и какой-то немыслимой безграмотности во всех научных областях»), тогда как А. Е. Нелихов по поводу другой пришёл к выводу, что «можно печатать под видом науки откровенную ерунду», наконец, его попытки рассуждать об антропологии индейцев Д. Д. Беляев характеризует так: «Винегрет из непонятных баек, интернет-мемов, странных фантазий и прочей фигни». Итак, это чудовищное сочетание безграмотности и идеологической инерции, делающее искусственное дыхание научным мифам.

Так или иначе, вся эта ремарка касается части «кто» из названия статьи, впрочем, во многом и «зачем» также. Однако же есть и другие преступники, и о них ниже.

#grebcy
⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 3/16 ⤴️➡️

Впрочем, есть и другие, кто сейчас в отечественных реалиях продвигает реальность этого заблуждение. Речь идёт о некоем к.б.н. С. В. Дробышевском, известном в роли «популяризатора науки» и его своеобразной лекции для самой широкой аудитории; интересно, что она в комментариях к видеозаписи этой лекции приходит как раз к тем выводам, каких от них и добивались и в СССР: что-де, в принципе, ГУЛаг и колхоз — это, оказывается, не так уж и плохо, прогресс даже, ибо раньше было вообще вона сколь хуже было. 

Итак, упомянутый утверждает, что закованный галерный раб был ещё какой реальностью для Античности. Основой же этой уверенности стали некие оригинальные находки, — от которых, правда, осталась лишь фотосъёмка, изначальный же материал, по его заявлению, из-за ссоры исследователей оказался утерян. Из чего, разумеется, немедленно следует неверифицируемость всего заявленного, а значит, и его ничтожность с научной точки зрения. Отсюда и прямое обращение к широкой публике, минуя академическую работу с тезисом в виде публикации в рецензируемом научном журнале, — где его мягко говоря потребовали бы обосновать; обывателям же из секты науковерия, являющейся ЦА персонажа, сойдёт и так.

И это при том, что, как известно, для экстраординарных утверждений нужны и доказательства соответствующего уровня — а ведь здесь заявляется нечто прямо противоположное всему имеющемуся многократно подтверждённому и доказанному консенсусу, который упоминался выше. 

Так что же такого сенсационного обнаружил «популяризатор»? Некое массовое захоронение на периферии греко-римского мира, в Пантикапее, датируемое ок. II в. н.э. Изучив найденные останки, он и его коллеги пришли к выводу, что при жизни эти люди вели не лучший образ жизни и просто обязаны быть не кем иным, как галерными рабами, прикованными цепями.
Древние греки действительно практиковали массовые захоронения, но, как сообщают Р.-М. Берар и Д. Кастекс (2021), к ним они прибегали только в исключительных случаях, когда вдруг образовывалась гора тел, случался кризис смертности (mortality crisis). Итак, это всегда крайне необычная ситуация, нечто из ряда вон, а не норма. Всего у эллинов выделяют три типа таких захоронений: воинов, павших в битве, или πολυάνδριον; гражданских, убитых в ходе резни, а также казнённых военнопленных или преступников; наконец, жертв эпидемий. Сложнее всего приходится в случае последних, ведь болезнь чаще всего не оставляет никаких следов на костях. Каких-то других же просто не бывает. 

Единственным возможным исключением остаётся раскоп IV в. до н.э. в Пидне, что в Македонии, необычный даже на фоне других массовых захоронений, которые сами по себе всегда исключительны. В 2000 г. там было найдено 115 тел, сброшенных в яму как попало в 4 захода, и анализ останков заставил сперва предполагать в этих людях рабов, умерших преждевременно от проблем со здоровьем и суровых условий жизни.

Впрочем, как замечает Дж. Скотт (2020 [2017]), «если в захоронении отсутствуют кандалы, различить останки раба и свободного человека невозможно»: не настолько жизнь простолюдина в большинстве обществ отличалась от рабской. Только у первобытного человека кости будут здоровы, тогда как у вкусившего цивилизации они почти всегда демонстрируют чудовищные деформации.

В одном Скотт неправ: могут не помочь и кандалы. Так, в 1915 г. в некрополе Фалерон близ Афин были обнаружены 17 останков, часть которых носила ошейники и оковы. В 2016 г. в трёх расположенных рядом захоронениях нашли ещё 78 тел, у 55 из которых руки были в кандалах. Об их погребении никто не озаботился, и, кажется, как минимум часть из них казнили прямо на краю ямы, чтобы они, умерев, сразу в неё и упали. Вот только рабами они не были: всё говорит о том, что так были умерщвлены заговорщики во главе с Килоном, которые ок. 625 г. пытались установить тиранию в Афинах. Эдакий аналог Бутовского полигона, только тут «белые» казнили «красных». На упреждение.

#grebcy
⬅️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 2/16 ⤴️➡️

Вы только взгляните: как же гордо и пафосно он шумит своими лопастями, рассекая волны, этот круизный лайнер нач. XX в., какой-нибудь «Титаник». Залюбовавшись, можно и забыть, что всё это великолепие в движение приводят очень конкретные процессы, происходящие в бойлерной, причём помещение это зачастую оказывается далеко не столь впечатляющим — по крайней мере, с общегуманистической точки зрения. Ведь скорее всего, оно будет плотно набито потными, густо покрытыми копотью людьми, полуоглохшими от постоянного шума моторов.

Вот и в случае античного гребного судна снаружи мы увидим лишь ритмичные взмахи вёсел, а тот, кто приводит их в движение — гребец, этот незримый герой, — окажется глубоко скрыт в недрах галеры. А ведь раз тем, кто обеспечивал движение корабля, приходилось так непросто ещё в прошлом веке, только логично будет ждать, что в глубокой древности условия будут как минимум не менее неприглядны?

Впрочем, чего это мы задаёмся такими откровенно риторическими вопросами: ведь всякому, кажется, известно, каково на древних галерах приходилось гребцам, разве нет? Картину, так сказать, механической части кораблей того времени легко представить каждому: это будут ряды истощённых, покрытых струпьями и язвами невольников, прикованных цепями к своим скамьям и друг другу, которые вздрагивают от щёлканья бича, которым размахивает садист-надсмотрщик. Теряя счёт дыханиям, открывающимся одно за другим и в который уже раз превозмогая вот-вот готовую принять в свои объятия неизбежную смерть от истощения, они делают очередной взмах общим веслом, покрытым их же собственными кровоподтёками. Когда же суда сталкиваются, вражеский таран глубоко вонзается в бок, образуя пробоину, в которую со свистом, напоминающим шум крыльев неотвратимого Таната, заливается морская вода, что означает смерть для гребцов, до спасения которых никому дела нет. Самим же им сбежать мешают прочные цепи, которые тянут несчастных на дно вместе с остатками судна. Глубоко драматично, не так ли?

Однако стоит сдержать себя и не спешить грозить небесам кулаком, возмутившись тем, что они допустили этот очередной «классический пример варварства древних». Весь описанный красочный образ незавидной доли гребцов не имеет никакого отношения к Античности, которая в принципе не знала практики закованных в цепи гребцов, нет ни одного случая, когда древние греки или римляне практиковали подобное: это куда более современная практика, нежели может показаться.

Собственно, даже простых, не прикованных рабов в качестве гребцов древние использовали только в совершенно исключительных ситуациях — сравнимых, вероятно, с современной levée en masse, когда каждый становится под ружьё.

В отечественных реалиях, однако, заблуждение живёт и здравствует, что и не мудрено, ведь ему всё ещё учат в школе. Уже советские учебники поступали таким образом: так, автор одного из них, Ф. П. Коровкин (1967), сообщает, что в Риме «на больших кораблях было по 150–200 рабов-гребцов; 5–6 рабов гребли одним громадным веслом» — при том, что мнение это не просто не основывалось на сообщаемом источниками, а находилось в прямом противоречии с ними. Однако о греках даже он так говорить уже не смеет, замечая, что на афинском флоте гребцами служили простые батраки, феты (θέτης); по иронии, как мы увидим далее, тут-то как раз он о рабах сказать мог — и формально бы не ошибся. Впрочем, даже в случае римлян он не упоминает цепей, да и ни для кого иного тоже; это упущение исправляет более современный учебник Вигасина (2010), который заявляет, что на финикийских кораблях «вдоль бортов сидели прикованные к скамьям гребцы-рабы»… как мы видим, здесь наблюдается даже нарастание, эскалация, а вовсе не медленная смерть советских выдумок.

Не ясно, что двигало Вигасиным, когда он это сочинял, однако в советские времена причиной подобного очернения служила онтологическая необходимость всеми правдами и (куда чаще) неправдами изобразить Античность упадочным царством колодок и цепей, «рабовладельческой формацией», что прямо следовало из учения Маркса в его сталинском прочтении.

#grebcy
«Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 1/16 ⤴️➡️

Моногамный брак не был присущ индоевропейцам на их прародине, но был создан только греками. Согласно проф.-клас. Ж.-П. Вернану, пишет д.ф В. Чиокани, «законный моногамный союз … как институт появляется не ранее кон. VI в. в Афинах».

В описываемый Гомером период греки ещё не были чужды многожёнства, лишь потом она «воспринималась как варварский обычай или признак тирании», а «моногамия стала считаться исконной, основополагающей греческой системой».

После заката Античности моногамия не была забыта, но получила самое широкое распространение благодаря усилиям христианской церкви, навязавшей этот обычай всем обращённым народам, «истребив преобладавшую среди германцев и славян полигамию»; позднее в ходе новоевропейской колонизации Европа сумела утвердить моногамию повсеместно.

Делалось это всё по той же причине, по которой моногамия насаждалась и в Античности: не потому, что это была такая правильная и верная идея, не подобные мотивы двигают ζῷον πολιτικόν. И грекам, и христианам хотелось подорвать влияние элит, уменьшив число связей между родами, а также численность последних. Само по себе учение Христа особого пиетета к моногамии не испытывало, и, похоже, что церковь сохранила этот обычай случайно, как бы заодно, потому что так было принято: Августин Аврелий в нач. V в. н.э. назвал моногамию «обычаем римлян», писал, что «по обычаям нашего времени и согласно римскому закону запрещается брать вторую жену», а вовсе не согласно учению церкви.

Кажется, раннее христианство Павла, который, как и Аврелий, был римским гражданином, восприяло моногамию только лишь потому, что, пишет Шайдель, «развивалось в контексте греко-римской культуры, а вовсе не оттого, что в нём было нечто особо притягательное для христианства».

Христианство, впрочем, затем трудилось много веков, чтобы сочинить образ «священного союза, заключаемого на небесах», который якобы имманентен этой религии, хотя на деле попросту заимствовало греческую концепцию ἱερογαμία. В наши дни представление о моногамности как безальтернативной, единственно допустимой божественными силами форме брака, настолько прочно въелось в головы людей, что даже когда они пытаются создать, например, языческое фэнтези, вы встретите там всё тот же «священный брак, который и боги разорвать не в силах».

Древние, ценившие брак куда выше тех, кто живёт по книге, где учат, что надо «оставить», а то и «возненавидеть отца своего и матери, и жену и детей, и братьев и сестер», как раз-таки не считали его магическим обрядом, который заключается однажды и навсегда, и имеет такую силу, что его не разрушить никакими средствами: греками, как и римлянами, он как раз-таки нарушался, да ещё как запросто.

Если в наши дни многие воображают, будто бы патриархальной семье более всего угрожают разводы, и запрет таковых полагают надёжным средством помощи ей, более того, считают новоделом, то греки, как и римляне, мыслили совершенно иным образом: у них, пишет проф. ист. Л. Фоксхолл, это была «простая и прямолинейная (straightforward) процедура», которая сама по себе ни в коей мере не являлась позорной для кого-либо из бывших супругов, не несла никакого ущерба для репутации, и каждый из них почти всегда затем находил себе новую семью. «Разведённая или вдова», указывает проф.-клас. С. Померой, «запросто могла вновь выйти замуж и завести детей для нового мужа».

В общем, все эти новомодные представления о «традиционной семье» попросту смешны для тех, кто посвящён в генезис явления, — а главное, знает, что и само христианство вовсе не тотально утвердило моногамию, ведь, например, существуют мормоны, практикующие гаремы. Собственно, Мартин Лютер писал, что «полигамный брак не противоречит Писанию. Если мужчина захочет себе взять больше одной жены … он может так и поступить с благословения Божьего».

Таким образом, нет никаких «традиционных семейных ценностей», идущих из христианства, о которых так много кое-кто говорит в последнее время: институт моногамии на деле оказываются языческим обычаем, и даже христианское венчание при бракосочетании — это карго на соответствующий греческий читать далее…

Гиппеи были теми самыми спартанцами, которые участвовали в криптиях (κρυπτείᾱ), ежегодной охоте на илотов, а криптий схолионом к Платону вполне конкретно характеризуется как γυμνός, «голый». Очевидно, что по сюжету спартанцы попросту продолжили и далее воспринимать себя таковыми, отсюда и их вид: как пишет д.ф. П. Кершов (1997), спартанская элита состояла «из всю жизнь пребывающих в состоянии *kóryos воинов».

Есть, впрочем, и куда более простое объяснение, ведь существует такой троп как «героическая нагота»: древние имели великую склонность изображать великих полностью обнажёнными, и новоевропейское искусство нередко за ними в этом следовало: так, в подражание им спартанцы раздеты уже на знаменитой картине Ж.-Л. Давида.

Элитный персидский отряд «бессмертных», во многом подобный трёхстам, понятно, тоже вовсе не состоял из человекоподобных чудищ, а, кроме того, смысл названия отнюдь не означал физического бессмертия участников, но лишь постоянность состава и потому бесконечность как боевой единицы; в греческом Египте, например, тот, кто брал в аренду стадо, согласно д.ист. П. Видалю-Накэ, (1981) «обязывался возместить всякое павшее или пропавшее животное, поэтому стадо называлось бессмертным, ἀθάνατος». Как он пишет, таков же смысл и у титула «бессмертные» (les immortels) членов французской Академии.

Наконец, следует сказать о том, чем закончился кинофильм. Вот прошёл год после великой жертвы спартанского отряда, и ход войны оказался за это время переломлен, пришло время решающей битвы при Платеях, в которой общегреческое воинство готовится разгромить корпус Мардония, раз и навсегда покончив с персидской угрозой.

Единственный выживший при Фермопилах спартанец Делий, воодушевляя войско, прибегает к тому, что называют, foreshadowing, предвидя то будущее, что далее ожидает Европу: он убежден, что грядущая победа «вырвет мир из лап мистицизма и тирании» и даст начало «будущему более яркому, чем возможно представить». Адам не согласен и с этим, не видит никакого «мистицизма» в персах, напротив, убеждён, что они-де «уважали науку».

Как, однако, пишет Зайцев, хотя «выдвижение предположений, призванных объяснить то или иное явление природы … практиковалось с незапамятных времен», эти попытки имели почти всегда мифологический, сверхъестественный характер, что, полагаю, и следует понимать тут под «мистицизмом», который, действительно, был преодолён лишь «дедуктивным элементом в научном исследовании», «который … сложился только в Греции и оказался решающим для формирования научного метода в целом». Так-то!

К слову сказать, существует низкопробное отечественное подражалово по мотивам «300», посвящённое деяниям некоего «Коловрата». Всем оно дурно, начиная уже с фабулы, ведь если подвиг отряда царя Леонида — доказанное историческое событие, то «Евпатий Коловрат» целиком выдуманный персонаж, что заставляет невольно вспомнить русофобскую фразу «у русских нет героев, и потому они их выдумывают», которая, впрочем, естественно, ерунда.

Впрочем, более печален контраст между концовками двух произведений, ведь и здесь тоже в эпилоге воины готовятся к новой битве, вдохновляясь подвигом павших товарищей, вот только бьются они теперь с воинством совсем иного народа, уже не с монголами, которые, как мы знаем, однозначно и без вопросов победили, а значит, жертва «Евпатия» оказалась напрасной.

В то же время деяние Леонида не пропало втуне, позволив грекам одолеть азиатскую угрозу, и действительно вступить в эпоху славного будущего, что бы там ни думал себе Адам: следующий период в истории Афин именуется Золотым веком, «греческой эпохой Просвещения», когда и была создана вся великая классическая культура.

⬅️ «Триста гиперреалистов», 4/4

Поэтому, пожалуй, странно звучит мысль, которую высказывают спартиаты, заявляющие, что-де Ксеркс тут имеет дело вовсе не, как он привык, с рабами, но со свободными гражданами, неправда ли?

Всё дело в том, что это и не спартанская мысль вовсе, но афинская, и в случае этого полиса чертовски, неоспоримо справедливая. Адам, конечно, спорит и с этим, заявляя, что основную массу любого античного полиса, включая Афины, составляли рабы, и ни о какой свободе тут говорить не приходится, но этот, с позволения, «аргумент», таковым является только для безнадёжно отравленных тем, что д.и.н. С.В. Волков называл «безумной идеей всеобщего равенства».

Здесь как бы предлагается ассоциировать себя с большинством, разной там чернью, «самыми подонками» по Волкову, а также и вовсе рабами, а совсем не с лучшими; русским похожая мысль внушалась весь последний век, когда мы выслушивали, что, мол, хотя бы чисто статистически вовсе не высокая аристократия наши предки, а холопьё. Богемик в своё верно заметил, что, «говоря совсем просто, это наезд и опускание».

Выравнивание всегда бывает только по нижней планке, и всякий опыт «эгалитаризма» всегда заканчивается в виде вариаций той самой Персии, где действительно все равны, одинаково бесправны. Адам комически не понимает, что такое азиатская деспотия, предтеча тоталитарного государства, или, точнее, последнее, по Делёзу, есть воспроизведение и повторение первой, рецидив её, и без тени смущения прославляет её, выгодно, в лучшую сторону отличая Персию перед греками,

Последние, однако, не давали себя обмануть кажущимся равноправием, и прекрасно осознавали, как отражено и в фильме, что свобода бывает или для немногих, или вообще ни для кого, третьего же не дано, знали, что рабы или многие, или вообще все. Фильм перед нами старательно разворачивает эту самую мысль, высказанную ветераном той же войны Эсхилом, который в своих «Персах» писал, что греки «не знают того, чьими назвали бы себя рабами или подданными», тогда как у персов, по Еврипиду, «все рабы, исключая одного»: каждый, даже самый высокий сановник, является холопом великого царя. (Великим упущением, даже преступлением, к слову, совершенно бездарного сиквела, является то, что Эсхил, который там присутствует, не сделан повествователем.)

Кроме того, прав Волков, что «общественная поляризация рождает высокую культуру, усредненность, эгалитаризм — только серость». Уже Ницше отмечал, что «в этом — источник той злобы, которую коммунисты и социалисты, и их бледные потомки, белая раса „либералов“, питали во всякое время к искусству, а также и к классической древности»: отсюда и ремарки Адама.

Ругают «300» и за историческую точность сражений, точнее, отсутствие оной, хотя лично я готов многое простить произведению, которое оставило, наконец, в покое меч, и употребило по назначению копьё и щит, а тут ещё и показало плотный строй фаланги, по всем правилам выдерживающий нападение противника. Впрочем, затем строй этот быстро ломается, да и вообще используемые им копья слишком коротки, для метания использовались совсем не те же самые, что для выпадов, а мечи, которые затем достаются, скорее кавалерийские, чем пехотные.

Вообще же, конечно, в этом смысле начать стоит с того, что смущает публику более всего, самого вопиющего, того, что сразу бросается в глаза, а именно, что спартиаты почти целиком раздеты, хотя в реальности, естественно, носили броню. Почему они голые, зачем, что за глупость? Этим вопросом задавались многие, и неизменно уходили в итоге ни с чем, ведь только искушённость в науке индоевропейской компаративистике позволяет дать на него ответ.

Что же, дело тут в том, что такой облик трёхсот имеет непосредственное отношение к их самовосприятию. Уже по их числу специалист догадается, что отряд гиппеев имеет отношение к т.н. *kóryos, юношеским отрядам, участник которых, согласно проф.-клас. Р. Цебриану (2010), сражался «голым или почти голым».

⬅️ «Триста гиперреалистов», 3/4 ➡️

Более того, год спартанцы отсчитывали вовсе не от начала правления царя, как персы, но ориентировались на то, какой тогда был главный эфор, подобно тому, как у афинян то был архонт: у Фукидида упоминается договор, который заключён «в тринадцатом году царствования Дария, в эфорат Алексиппида в Лакедемоне».

В общем, пишет Виппер, «эфоры более авторитетны, чем басилеи», с которыми могут делать что угодно, например, в случае подозрения в измене, как это вышло с царём Павсанием, посадить в темницу: «эфоры вправе так обращаться с царями», пишет Фукидид. Новоевропейскому восприятию, однако, было проще всё упростить и опошлить, переделав Спарту в этом плане в обыкновенную, понятную типичную средневековую монархию, впрочем, не забыв при этом совет старейшин, герусию, которая появляется в кадре.

В том же, что касается изображения персов, то также и Ксеркс, конечно же, отнюдь не выглядел как то, что сейчас называют, кажется, gaylord, не был он и столь велик и огромен, в комиксе-оригинале будучи и вовсе едва ли не в 10 раз крупнее царя Леонида. В действительности мы тут имеем дело с воспроизведением известной склонности азиатов, впервые замеченной в Египте, изображать правителей и богов куда выше обычных смертных.

Здесь мы постепенно подходим к пониманию главного достоинства фильма, а именно неподражаемо переданном восприятии представителей культур того времени, мы словно смотрим их глазами, искусство такой направленности называют иной раз гиперреализмом, к примеру, таковы картины, где изображено всё так, как это видит крайне близорукий человек. Надо сказать, что явление это в кинематографе в частности и в искусстве вообще не очень частое, а в рассматриваемый нами случай едва ли не уникальный экземпляр; за то и любим он вашим покорным слугой, который прощает ему всё остальное.

Вот, скажем, исторический Ксеркс, естественно, отнюдь не считал себя богом во плоти, это придумали сами греки: этому гордому народу было трудно понять, как персы могут кланяться в ноги не богу, но смертному, и вообразили, что те явно обожествляют этого человека. По той же логике стал горбат и крив предатель Эфиальт, в точности отразив греческий идеал калокагатии.

Всё того же портящего Адама очень возмущает то, как переданы в кинофильме вторженцы. Он заявляет, что персы, против изображённого, вовсе «не были сворой захватчиков-варваров»; не совсем ясно, о чём это он тут, ведь персы именно что пытались завоевать Грецию, видимо, он не считает применимым к ним слово «варвары», — и действительно, Адам убеждён, что Персию следует полагать очень даже развитой, считает, что если бы она завоевала греков, это принесло бы им благо — увы, в действительности та же милетская школа философии отчего-то закрылась сразу же после захвата города персами.

Он утверждает, в числе прочих достоинств, что «Персия была многокультурной»… что же, стоит признать, что многонациональной во всех смыслах она действительно была, впрочем, не для всех это такая положительная характеристика, как для леволиберального Адама, который также сообщает, что «Персидская империя при расширении … оставляла у других народов … их культуру и религию», характеризует её как «привлекательное объединение»: ага, как же, видимо, именно поэтому против неё так часто поднимали восстания, в частности, египтяне, когда им попытались навязать зороастризм. А с бунта ионийских греков, собственно, и началась первая война.

Кроме того, этот же Адам не согласен с тем, что Греция изображается средоточием личной свободы, Персия же, напротив, таким образованием, где поголовно все рабы: по его мнению, всё было чуть ли не с точностью до наоборот. В случае Спарты он, пожалуй, во многом прав, это отмечает, например, д.и.н. А.И. Зайцев (2001), который пишет, что «полноправные спартанские граждане … почти не пользовались личной свободой», однако то же верно, пишет он, и для любого государства Древнего Востока, в т.ч. и той же же Персии. Верно будет назвать, пожалуй, в этом смысле Спарту эдаким анклавом Азии в центре нарождающейся Европы, которой дала начало Греция.

⬅️ «Триста гиперреалистов», 2/4 ➡️

Мне тут напомнили о том, что я давно собирался приобщиться к кинокритике: и действительно, назревало уже несколько далёких от мейнстрима мыслей по поводу такого любопытного фильма, как «300» (2006) Зака Снайдера, посвящённого обстоятельствам Фермопильского сражения, того самого, в котором триста спартанцев героически оборонялись против несметных полчищ персов.

Многим приходилось удивляться, что фильм этот мне очень даже по вкусу, ведь его же принято всячески ругать и даже откровенно поносить в околоисторической среде. Но это именно что принято, i.e., так уж повелось, есть такого рода традиция, я же отнюдь не склонен конформистски следовать мейнстриму.

Безусловно, точной исторической реконструкцией этого эпизода Второй греко-персидской войны «300» назвать сложно. Огрехи фильма в этом плане не просто велики, они необъятны, быть может, из них-то в основном он и состоит, что и заставляет снобов от истории воротить от него нос.

Так, элитный отряд гиппеев (ἱππεῖς), те самые 300, передвигались отнюдь не пешими, но, как понятно и по названию, на лошадях, и лишь сражались, снявшись с коней. Часто также вспоминают, например, это делает какой-нибудь, тьфу, «Арзамас», что спартанцев-де «было гораздо больше», однако же это говорит только об их непонимании, что есть «спартанец», а к таковым относились только спартиаты или же гомои (ὅμοιοι), «равные», но никак не зависимые от них периэки (περίοικοι) и уж тем более полурабы-полукрепостные илоты (εἱλῶται).

Последних двух в битве участвовало действительно немало, о чём в фильме благополучно, впрочем, забыли, хотя и следует заметить, что в более поздние времена таких вовсе не считали, упоминая лишь рыцарей (собственно, гиппеев и их римских аналогов римских эквитов англоязычные авторы и называют нередко knights), про остальных же сообщая, что-де «чуди пало без числа».

Научпоп «разоблачитель мифов», известный как «Адам Портит всё» упоминает также, что кроме спартанцев в битве, оказывается, участвовали и другие греки. Это факт, впрочем, не забывает продемонстрировать и фильм: вот так «разоблачение», типичное у таких личностей. Оный Адам, однако, забывает, что бой в ущелье длился целых три дня, и на последний, когда стало ясно, что персы обнаружили тайную тропу и вот-вот окружат греческое воинство, все прочие греки ушли, остались только те самые 300.

Это известно из Геродота, где «сам Леонид отослал союзников, чтобы спасти их от гибели. Ему же самому и его спартанцам не подобает, считал он, покидать место, на защиту которого их как раз и послали», и то же мы видим в фильме, здесь всё как раз точно. Лишь немногие феспийцы остались при нём, да насильно удержанные фиванцы. В том и состоял их подвиг: они остались прикрывать отступление собратьев, в результате чего «заветы Лакедемона блюдя … костьми полегли».

Надо также сказать, что «300» не может похвастаться и сколько-нибудь достоверно переданными реалиями государственного устройства Спарты. Более всего вопросов вызывает изображение эфоров отшельниками, похоже, поголовно болеющими чем-то вроде лепры, впрочем, на ум также приходит запущенный сифилис, в пользу которого говорит и крайняя сластолюбивость этих типов.

Согласно фильму, эфорат — это крайне неприятный пережиток древних времён, который, однако, приходится терпеть. Если верить дорев. ист. Р.Ю. Випперу (1916), всё обстоит с точностью до наоборот, и учреждение это следует полагать «единственной переменой в Спарте против старинных гомеровских порядков».

Эти эфоры и были подлинными правителями Спарты, а вовсе не царь (который, к слову, в этом полисе имелся в двух экземплярах, о чём фильм также благополучно умолчал): греки en masse всё-таки стремились так или иначе ограничивать абсолютную власть монархии, которую нимало не уважали. Это эфоры руководят, пишет Виппер, иностранной политикой, «к ним обращаются посольства, они обсуждают предложения союза с другими государствами», а царям «дают … общие инструкции, как действовать».

«Триста гиперреалистов», 1/4 ➡️

ПРОТИВ ТРУДА: ПОЧЕМУ ГРЕКИ СЧИТАЛИ ЕГО ВЕЛИЧАЙШИМ ВРАГОМ ЧЕЛОВЕКА?

КАКИМ ОБРАЗОМ ЭЛЛИНЫ, СОЗДАВ ЦИВИЛИЗАЦИЮ, ТАК И ОСТАЛИСЬ В ДУШЕ ВЕЧНЫМИ КОЧЕВНИКАМИ

Древние греки, в отличие от нас, «усовершенствованных народным образованием», как это называл Л.-Ф. Селин, и благодаря тому убеждённых трудоголиков, не видели в необходимости ежедневно работать ничего замечательного, и полагали, что таким мир стал в результате кары богов. Они с ностальгией вспоминали время, которое Гесиод назвал Золотым веком, а Платон именовал эпохой «изобилия без труда», когда «все в изобилии и само собой доставалось».

Его справедливо полагают коллективной памятью об эпохе охоты и собирательства, которую профессиональные антропологи, философы-(пост)структуралисты и идеологи анархо-примитивизма в один голос называют временем, когда человек был наиболее здоров, свободен и счастлив, также обладал немалым количеством свободного времени, которое тратил по своему усмотрению, — то есть тем качеством, которое древние считали первым показателем свободного.

Тот же д.б. Р. Сапольски называет охсобов «первым обществом изобилия», и полагает, что всё испортил труд, который появился с сельским хозяйством: оное, на его взгляд, «возглавляет список глобальных ошибок, которые совершило человечество за всю свою историю».

Греки были согласны с этим, и труд полагали тем, что делает и так не слишком привлекательный удел человека совсем уж невыносимым, и оттого, вне зависимости от того, был ли он чьей-то собственностью, такие философы, как Аристотель, любого трудящегося именуют рабом: всякий ремесленник, согласно этому философу, «находится в состоянии некоего ограниченного рабства».

«Рабов гораздо больше, чем кажется», писал об этом Ницше. Итак, оказывается, что древним уже была хорошо известна концепция «зарплатного рабства», которое, на их взгляд, от обычного отлично мало. Свободный же, полагали они, есть тот, кто обладает качеством, которое Ж. Батай позднее назвал суверенностью, означающей самозабвенность, отсутствие необходимости озираться на нечто внешнее, полную самодостаточность.

Древнегреческую цивилизацию совершенно справедливо называют величайшей из всех, однако при этом оная имела такое количество совсем противоположных цивилизованным, а именно кочевых, номадических черт, что это заставляет крепко задуматься о том, что, быть может, именно это и стало причиной успеха древних, ведь, в конце концов, типичной цивилизаций, таковой в чистом виде, как заметил уже Ж. Делёз, является застывшая, иссохшая азиатская деспотия, которая не способна создать ничего стоящего, бесплодна и стерильна, выхолощена. Она подчиняет, доместифицирует, никто там не знает свободы, которую так ценили греки.

Подвижность, открытость, социальная мобильность, склонность к рейдам и набегам — все эти качества были неведомы деспотиям Востока, но так хорошо знакомы как грекам, так и совсем первобытным народам. Сама научная мысль, как писал М. Фуко, а вообще-то уже Ницше, обладает теми же свойствами — она мчится, меняется, развивается: не потому ли лишь греки смогли создать её, что были ближе, чем любая иная цивилизация, к номадам?

Впрочем, статья совсем не пытается заниматься апологетикой примитивизма, возвращения к образу жизни тех, кого французы называют les primitifs; в известном смысле она следует за греками, ищет золотую середину, отыскивает — успешно, стоит заметить, — баланс между вечным соперничеством кочевого и осёдлого, собирательства и земледелия, или, если угодно, «дионисийского» и «аполлонического».

Со всем этим вас ждёт знакомство 💳в новой статье «Эллинистики»!

О НИЧТОЖНОСТИ СРЕДНИХ ВЕКОВ И ИХ «ВЕЧНОМ ВОЗВРАЩЕНИИ»

3.3.0 от 7.6.2026

Несмотря на её очевидное противоречие реальности, концепция исторического прогрессивизма и сейчас живее всех живых, в особенности она крепко засела в голове жителя пост-советского пространства — по банальной причине того, что была безальтернативной идеей, которой тут учили последние лет сто. Согласно ей, чем дальше развивается исторический процесс, тем лучше становится всё вокруг, наступает неизбежное, медленное, но верное улучшение, каждая сменяющаяся эпоха лучше предыдущей. Так, в частности, Средние века будто бы оказываются лучше Античности, которую в Совдепии было принято рисовать отсталой «рабовладельческой формацией».

Этот взгляд, однако, как уже сказано, не выдерживает никакой проверки фактами, ведь актуальные исследования буквально испещрены ремарками о том, что-де то-то, вот это, и ещё третье во времена Античности находилось на таком уровне, «который затем был достигнут вновь лишь в» XVIII, XIX, а то и XX вв., встречаются постоянно, всё время.

Что же касается Средних веков, то ничего прогрессивного в феодализме не оказывается, но, напротив, выясняется что это состояние, так сказать, по умолчанию, типичное для человеческого общества, крайне устойчивое, в него мы стремимся вернуться при любой неурядице, это та самая типичность, обыкновенность, серое болото.

Впрочем, в том, что касается фактов, нельзя сказать, что касаемо Средних веков с ними так уж хорошо. Напротив, вполне официальная историография крайне невысокого мнения о состоянии источниковедения на их счёт: при внимательном её изучении оказывается, что вроде как всем известная история этого тысячелетия — крайне сомнительные сказания и легенды, тогда как в том, что касаемо Античности, уровень представлений опять же нередко пребывает на всё том же XIX в.

Несмотря на всё это, существуют те, кто умудряются ставить на один уровень достоверность эти две такие непохожие эпохи, а затем ещё и предпочитать блистательную Античность «навозным векам».

О том, какими именно словами следует характеризовать таких людей, вы можете узнать в новой статье «Эллинистики».

КАК (НЕ) ПРЕСЛЕДОВАЛИ ЗА ОСКОРБЛЕНИЕ ЧУВСТВ ВЕРУЮЩИХ В ДРЕВНИХ АФИНАХ?

4.0.6 от 13.6.2026

Одним из наиболее впечатляющих достижений наших дней некоторые полагают свободу совести, i.e. возможности для индивида придерживаться таких религиозных воззрений, какие ему заблагорассудятся. Это относительно недавнее явление, ведь ещё какой-нибудь век назад такого и представить было нельзя, и иноверец нередко подвергался самым суровым преследованиям, и чем далее идти в глубь веков, тем более они становятся жестокими. Чего только стоит пресловутая новоевропейская инквизиция! В общем, нельзя не нарадоваться на наше время, когда вроде как впервые появилась такого рода свободомыслие.

Но, быть может, всё-таки прогресс был не настолько поступательным, однонаправленным, и в какой-нибудь древности, например, Греции, также славной своими свободами, уже было то, чего мы добились такими титаническими усилиями? Ведь писал же Ницше, что «все завоеванное нами сегодня … все это было, все это уже было более двух тысяч лет назад! … Мгновение, и от всего осталось одно воспоминание! … вдруг засыпано, разрушено».

На первый взгляд для этого мнения нет никаких оснований, ведь исторической науке известно немало примеров религиозных преследований в Афинах, да вот хотя бы можно взять знаменитый случай Сократа. Кроме него ещё можно назвать с десяток имён. Так что о какой терпимости можно говорить?

Однако же достаточно самой базовой, поверхностной критики источников, чтобы от 95% известных случаев афинских судов за «неверие» не осталось и камня на камне, все они оказываются выдумками беллетристов, поздних авторов романов, подобных Александру Дюма или же редакторов бульварной «желтухи». Проследим же вместе за тем, как один за другим случаи уголовных дел за «неверия» деконструируются до полного удовлетворения всех участников — в новой статье «Элинистики».

Обвинители Сократа явно составляли средний класс, там вовсе не было представителей аристократии. Его ученики и последователи, напротив, поголовно относились к последней, то были, согласно «Апологии», «моло­дые люди, у кото­рых все­го боль­ше досу­га, сыно­вья самых бога­тых граж­дан» (23c), а единственным исключением является Херефонт. Собственные взгляды философа были соответствующими: он также не питал симпатий к демократии, но мечтал о таком государстве, которое Виппер характеризует как «большой питомник и университет аристократии». Отсюда малоудивительно поведение его воспитанников. Итак, более всех прав, похоже, оказывается Флавий, который убеждён, что Сократа «обвинитель привлек его к суду за то, что он развращает юношей, наставляя их с презрением относиться к исконному государственному устройству и законам».

При этом после переворота Четырёхсот в 411 г., афиняне, как сообщает Андокид, приняли законопроект некоего Демофанта, который даже был выбит на стеле перед булевтерием; он гласил: «Если кто станет низвергать демократию в Афинах или станет исполнять какую-либо должность после ниспровержения демократии, то пусть он считается врагом афинян и пусть он будет убит безнаказанно, имущество же его … конфисковано … Всем афинянам поклясться … что они убьют такого преступника». Был и иной закон, авторства ещё Солона, согласно Плутарху, «требующий отнятия гражданских прав у гражданина, во время междоусобия не примкнувшего ни к той, ни к другой партии», поскольку законодатель хотел, «чтобы гражданин не относился равнодушно и безучастно к общему делу, оградив от опасности свое состояние и хвастаясь тем, что он не участвовал в горе и бедствиях отечества», но «сейчас же стал на сторону партии, защищающей доброе, правое дело, делил с нею опасности, помогал ей, а не дожидался без всякого риска, кто победит».
 
Итак, мы видим, что дело Сократа было стопроцентно политическим, вызванным желанием демократии наказать вожака всего того, что было ей враждебно, подрывало стабильность полиса, взращивая элитарный радикализм. Религиозные же его взгляды интересовали обвинителей в самую последнюю очередь, став крайне удобным поводом, однако не единственным пунктом обвинения. При этом важно помнить, что Сократу до самого последнего момента никто не мешал распространять своё своеобразное учение, да и позднее Платон преспокойно их проповедовал в своей школе не одно десятилетие, так что философу попросту в какой-то момент удалось переполнить даже такую огромную чашу терпения, какая была у афинской демократии.

Мы же можем наконец сделать вывод, что за почти два века существования афинской демократии достоверные случаи судов, в которых обвинённых в оскорблении чувств верующих бы казнили, ограничиваются Сократом (и ещё, может быть, некоей Теоридой, но это не точно), и Аристотель оказывается совершенно прав. Прочие же немногочисленны и политически мотивированы. И, разумеется, подытоживает Филоник, не может идти и речь о том, что там имели место некие систематические религиозные преследования.

Что же касается других полисов, то долгое время считалось, что они такой практики просто не знали: например, А. Момильяно (1973) называл её сугубой спецификой Афин. Сейчас уже известно, что обвинения в ἀσέβεια имели место и в других частях греческого мира — и, увы, это всё, что достоверно известно на эту тему.

#impiety
⬅️⬆️ «Как (не) преследовали за оскорбление чувств верующих в Древних Афинах?», 16/16 ⤴️

Если кто и был осуждён вне всякого сомнения, то это — Сократ, на этот счёт современная философу традиция высказывается весьма исчерпывающе, тут двух мнений быть не может. При этом, согласно платоновской «Апологии Сократа», обвинение заключалось в том, что Сократ «развращает молодых людей и богов, которых признает город, не признает, а признает другие, новые божественные знамения (καινὰ δαιμόνια)», и то же сообщает ксенофонтовы «Воспоминания о Сократе». В «Евтифроне» сказано, что обвинение состояло в ἀσεβείας ἐγράψατο.

С другой стороны, мучеником и страдальцем, безвинно пострадавшим за правду, его, без сомнения, изобразили ученики. Их апологетике безоговорочно доверять никак нельзя, и, более того, «следует спрашивать себя не „правдиво ли Платон описал произошедшее“» замечает Филоник, «но „как далеко заходит степень его художественного конструкта“».

Согласно Випперу, «Платон … произносит моральную проповедь: вы, афиняне, не заметили, что среди вас жила совесть ваша в лице умнейшего учителя Афин; вы не стерпели этого врага лицемерия и чванства, этого беспощадного критика общественных нравов, в котором горело чувство правды, который всегда знал верный путь, подсказанный ему внутренним голосом. Сократ — мученик за непонятую массой великую идею, пророк, посланный афинянам на их спасение, носитель божественной миссии, вдохновленный самим Дельфийским оракулом; по своему самоотречению, готовности на все жертвы ради друзей и духовных детей своих он поднимался выше человеческой природы, он был каким-то сверхъестественным существом». Итак, «несравненный мастер романтической идеализации, Платон больше всего виноват в том, что потомство вплоть до нашего времени не может разобраться в обстоятельствах процесса Сократа».

Каковы же были обстоятельства этого дела? Суд происходил в 399 г., т.е. вскоре после низвержения тирании Тридцати, которая была установлена с помощью спартанцев, и правила в 404–403 гг. Свергнув её, афиняне смогли договориться о мире, лишь объявив всеобщую амнистию, так что за былое Сократа наказать бы не получилось. А было за что: вот и пришлось искать обходные пути.

Согласно (Псевдо-)Аристотелю, Эсхину и Исократу, за год своего правления Тридцать без суда и следствия казнили ок. 1500 одних только граждан, а последний, кроме этого, упоминает, что многих они вынудили бежать из города, однако Сократ не был в их числе, что уже не добавило ему симпатий пострадавших. Было явно, что тираны видели в нём своего и даже обращались за грязной работой: например, попросили изловить некоего Леонта Саламинца, хотя Сократ и отказался это делать, однако и не подвергся никакому наказанию со стороны этих безжалостных людей. 

А всё потому, что среди них имелись его ученики, среди которого в особенности стоит выделить их кровавого лидера, Крития. Позднее Эсхин так и сказал: «Когда-то, афиняне, вы казнили софиста Сократа за то, что он оказался наставником Крития, одного из Тридцати, ниспровергнувших демократию». Ксенофонт тоже упоминает такие слова обвинения: «Двое бывших друзей Сократа, Критий и Алкивиад, очень много зла наделали отечеству».

#impiety
⬅️⬆️ «Как (не) преследовали за оскорбление чувств верующих в Древних Афинах?», 15/16 ⤴️➡️

Плутарх того же мнения, что и Диодор, однако кроме того ещё утверждает, что некто «Диопиф внес предложение (ψήϕισμα) о том, чтобы люди, не верующие в богов или распространяющие учения о небесных явлениях (τὰ μετάρσια), были привлекаемы к суду по εἰσαγγελία. Он хотел набросить подозрение на Перикла косвенным путем, через Анаксагора», при этом политик «за Анаксагора … боялся и дал ему возможность тайным образом уйти из города».

Эта очередная псифизма, как и прошлая, также является явной подделкой: начать можно уже с того, небесные явления в V в. назывались μετέωρος, а не μετάρσιος, как в декрете, так их стали именовать лишь потом; типичная ошибка при фабрикации. Кроме того, Анаксагор покинул Афины ок. 450 г., декрет же, по Плутарху, выпущен на 20 лет позднее, в 430-ых. Наконец, не считая этого случая, она ни разу не упоминается, несмотря на немало для того уместных ситуаций. Собственно, о достоверности здесь Плутарха буквально всё сказано его следующим замечанием об Анаксагоре: «Сочинение его … считалось не подлежащим огласке и лишь тайно, с осторожностью передавалось из рук в руки отдельными лицами», — при том, что согласно «Апологии Сократа» его труд продавался в каждой книжной лавке. 

Опять же, Анаксагора и Диодора разделяет ок. 400 лет, тогда как почти современный Анаксагору Платон ничего подобного не упоминает. Вместо этого в «Апологии» его Сократ, когда слышит обвинения в том, «что он утверждает, что солнце — камень, луна — земля», отвечает: «Не думаешь ли ты, друг мой Мелет, что обвиняешь Анаксагора? … книги Анаксагора Клазоменского кишат подобными рассуждениями … Молодые же люди будто бы узнают от меня то, что можно иной раз узнать, заплатив за это не больше драхмы». Мы видим, что Сократу неизвестно о том, что Анаксагора и так осудили, он ссылается на его книги, вместо того, чтобы в этот удачный момент упомянуть об уголовном деле, так напоминавшим бы его собственное. Также и в «Федоне», рассуждая об учении Анаксагора, Сократ и не думает упомянуть о его судьбе.

Итак, заключает Филоник, маловероятно (хотя и не невозможно), что процесс против Анаксагора имел место.


Согласно Диодору, «враги Перикла убедили народ арестовать Фидия и выдвинуть в адрес самого Перикла обвинение»; основывается же он вновь на отрывке из «Мира» Аристофана. Двумя веками спустя Плутарх пишет, что «над Фидием тяготела зависть к славе его произведений, особенно за то, что, вырезая на щите сражение с амазонками, он изобразил и себя самого … точно так же он поместил тут и … Перикла … [за это] Фидий был отведен в тюрьму и там умер от болезни … [или же] от яда».

Как и в других таких случаях, современники молчат насчёт обвинения Фидия: в частности, Платон несколько раз упоминает его, но не суд над ним. Однако Аристофанова ремарка явно на чём-то строится, к чему-то, понятному его аудитории, отсылает. Возможно, какое-то обвинение Фидия да настигло, однако он вовсе не умер в Афинах, ведь по Павсанию (II в. н.э.) скульптор закончил свои дни в Элиде, где свои последние годы посвятил работе над статуей Зевса; историк также упоминает живших там в его время потомков Фидия.

#impiety
⬅️⬆️ «Как (не) преследовали за оскорбление чувств верующих в Древних Афинах?», 14/16 ⤴️➡️

Случай Анаксагора (ум. в 428?) уже с римских времён по популярности шёл после cократова, а иногда и превосходил его. Согласно Диогену, «Сотион … утверждает, что обвинял его [Анаксагора] Клеон … в нечестии — за то, что он называл солнце глыбой, огненной насквозь, — но так как защитником у него был ученик его Перикл, то наказан он был пеней в пять талантов и изгнанием. Сатир … говорит, что к суду его привлек Фукидид [не тот — Б.], противник Перикла, и не только за нечестие, но и за персидскую измену, а осужден он был заочно и на смерть … Гермипп … рассказывает, что в ожидании казни его бросили в тюрьму … [Когда же Перикл заступился], его отпустили, но он не вынес такой обиды и сам лишил себя жизни. Иероним … пишет, что Перикл привел его в суд таким обессиленным и исхудалым от болезни, что его оправдали более из жалости».

У Плутарха же говорится следующее: «Первым, кто создал чрезвычайно ясное и смелое учение о луне, об ее сиянии и затмениях, был Анаксагор … В те времена не терпели естествоиспытателей и любителей потолковать о делах заоблачных … В них видели людей, которые унижают божественное начало, сводят его к слепым неразумным причинам, к неизъяснимым силам, к неизбежной последовательности событий … Анаксагора Периклу едва удалось освободить из темницы». Флавий сообщает сходное: «Что же касается афинян … [то] всякого, кто произнес о богах вопреки законам хотя бы слово, они наказывали беспощадно … Анаксагор из Клазомен … утверждал, что солнце само по себе есть раскаленная глыба; однако афиняне считали солнце богом, и уже приговорили было Анаксагора к смерти, если бы не всего лишь несколько камушков».

В другом месте Диоген подробнее рассказывает о взглядах Анаксагора: «Он утверждал, что солнце есть глыба, огненная насквозь, а величиной оно больше Пелопоннеса … что на луне есть дома и даже холмы и долины … [что] гром — это столкновение туч; молнии — трение туч». Древнейшие греки полагали солнце богом Гелиосом, луну — богиней Селеной, а гром и молнии исходящими от Зевса, так что кого-то такие мировосприятие точно могло обидеть. В том числе и живших куда позже людей: например, христианин Ориген полагал, что Анаксагор «обесчестил столь великие творения Божии».
Пока что по всему выходит, что уж тут-то афиняне точно подвергли преследованиям человека за его научные изыскания, которые противоречили их религиозным верованиям. Перед нами — настоящий процесс инквизиции… или нет?

Что же, Диоген, как мы видели, опять ссылается не на современников событий, но всё тех же Сатира и Гермиппа, любителей принимать комедии за истину. Впрочем, первым, кто упоминает о процессе против философа оказывается всё же Диодор, а он сообщает такое: «Враги Перикла … обвиняли … [его] в святотатстве (ἱεροσυλίαν)», а «Анаксагора-софиста, бывшего учителем Перикла, оклеветали (ἐσυκοφάντουν) как нечестивца (ἀσεβοῦντα)», стремясь этим очернить самого политика. Далее он заявляет, что для того, чтобы отвлечь народ ои этих очернений, Перикл и устроил Пелопоннесскую войну. Диодор не стесняется признаться, к выводу этому он пришёл на основании отрывка из комедии Аристофана «Мир»: «Перикл … чтобы самому не плакать … раздул войну такую, что у эллинов из глаз полились от дыма слезы», и ещё одного из другой.

На том же явно основывались и вышеупомянутые двое: согласно Филонику, это не должно удивлять, ведь «не является секретом, что биографы эпохи эллинизма и более поздние черпали сведения из комедий весьма охотно и даже несдержанно». Вот только об Анаксагоре там в любом случае нет ни слова.

#impiety
⬅️⬆️ «Как (не) преследовали за оскорбление чувств верующих в Древних Афинах?», 13/16 ⤴️➡️

Согласно Сексту Эмпирику, о суде над Протагором «вспоминает Тимон Флиунтский … рассказывая … „Хотели предать огню его книги“».

Этот Тимон (кон. IV – нач. III вв.), как можно заметить, говорит лишь только о том, что афиняне желали сжечь сочинения Протагора, а не то, что они сделали это, — а кроме того, отмечает Уоллас, он в любом случае имеет крайне дурную славу из-за своей склонности собирать скандалы и сплетни. Ещё ранее перипатетик Аристоксен (IV в.) сообщал, что не всякий афинянин хотел этого, но конкретный Платон, мечтавший сжечь всё, что было написано — но только не Протагором, а Демокритом. Вот так примерно и раздуваются сплетни по принципу испорченного телефона: мысль, которую, скорее всего, достоверно передал Аристоксен, была преувеличена Тимоном, и затем искажена поздними авторами.

Современники не упоминают ни одного случая сожжения книг в Афинах того времени, хотя у того же Платона есть немало для этого возможностей, а ведь он первый был провёл параллели между этим и случившимся с его обожаемым учителем. Он же в «Апологии» упоминает книги Анаксагора, которые преспокойно продаются вокруг. По-видимому, эта практика афинянам вовсе была неизвестной.

Чего не скажешь о Риме: ведь даже во времена их Республики римляне и близко не напоминали афинян в том, что касается свободы слова и мысли; в частности, отмечает Филоник, «не существовало римского эквивалента греческой паррэсии». Если в Афинах, как уже говорилось, лишь простые граждане обладали всей полнотой свободы, чиновники же ограничивались, то в Риме, как и в большинстве обществ, всё было наоборот, и «римские политики полагали, что они одни должны иметь право говорить свободно, ведь и политические дебаты осуществлялись в сенате, не в народном собрании».

По-видимому, авторы римской эпохи попросту перенесли на афинян нравы, которые наблюдали в своё время, вообразив, что и тогда было так: согласно Филонику, сейчас убедительно доказано, что уничтожение сочинений «было римским, а не греческим способом бороться с лицами и группами, которые угрожали социальному порядку».

Так, по сообщению Тацита, в 25 г. н.э. некто Кремуций Корд «за то, что в выпущенных им в свет анналах он похвалил Брута и назвал Кассия последним римлянином», был осужден, а «сенаторы обязали эдилов сжечь его сочинения». Перед тем Корд, что характерно, возмущается тем, что вот у греков «была безнаказанной не только свобода, но и разнузданность в выражениях, и если кто возмущался ими, то за слова мстил словами», теперь же родилась цензура. Впрочем, Сенека утверждает, что первый такой случай произошёл лишь в 8 г. н.э., а значит, Цицерон застать его не мог, из чего Уоллас делает вывод, что подсмотрел он это всё-таки у греков, просто эллинистических. Однако если верить Титу Ливию, такая практика существовала уже в 186 г., и Филоник доверяет именно ему.

И. Стоун (1998) отмечает, что «регулярные изгнания из Рима философов и других … деятелей хорошо известны, и было вполне естественным для авторов того времени предполагать, что и древние афиняне были тем же образом подозрительны и нетерпимы». Кроме того, Диоген, упоминая глашатаев, которые якобы отобрали у людей книги, самым безбожным образом путает обязанности афинских кериков и римских эдилов его времени, воображая, что они были в целом сходны, а это далеко не так, и в Афинах отъёмом у населения литературы было просто некому заниматься. В общем, подводит итог Филоник, «для классической Греции у нас нет никаких свидетельств уничтожения чьих-либо письменных трудов».

Да в этом и не было бы никакого толку, замечает Уоллас, ведь Греция в то время была почти исключительно цивилизацией устного слова, и хотя граждане там обладали поголовной грамотностью, и «многие философы V в. не написали буквально ни строчки, включая … Сократа», а «в сценах, изображаемых диалогами Платона, мы видим толпу, окружающую философов, чтобы послушать, что они скажут». Сократ у Платона и вовсе заявляет: «Кто думает, что он оставит после себя искусство, в письменах выраженное, а также кто усвоит себе ту мысль, будто из букв он получит для себя нечто ясное и надежное, тот большой простофиля». Также и Аристотель своё учение передавал исключительно в виде лекций, которые лишь впоследствии были записаны учениками. Исключениями были те, кто не мог выступить лично: изгнанники, например, Фукидид, либо же те, кто боялся, что слушатели могут прибегнуть к рукоприкладству, услышав высказанные мысли, как в случае Старого Олигарха. 

Только к концу века философская культура стала литературной, во многом благодаря росту социального отчуждения вследствие политических проблем. Уже Аристоксен, отец биографии как явления и ученик Аристотеля, к примеру, написал 453 книги. Только с этого момента и появляется какой-либо смысл в библиокластии.

#impiety
⬅️⬆️ «Как (не) преследовали за оскорбление чувств верующих в Древних Афинах?», 12/16 ⤴️➡️