Не секрет, что Средние века популярно воспринимаются весьма мрачно — как весьма немытая эпоху нетерпимости и фанатизма, — даром что те же знаменитые костры инквизиции, в т.ч. процесс над Дж. Бруно, в основной массе произошли уже в Новое время (если, конечно, не считать концом Средневековья 1640 г., как это делали порой в СССР). И хотя начиная с сер. XX в., облик этого исторического периода пытались всячески отбелить путём принижения Античности, в самые последние десятилетия оказалось, что его классическое восприятие как цивилизационного провала и великого упадка имеет ещё больше оснований, чем прежде считалось. 

Но вот выделялось ли оно так уж сильно в плане охоты на ведьм и всякого такого? Ведь, в конце концов, уже в законах Хаммурапи есть предписания о том, что в случае обвинения в колдовстве должны случиться ордалии, за непрохождение которых полагается смерть. Впрочем, речь там идёт всё-таки о частных обвинениях в прямом вредоносном воздействии, а не об институциональных преследованиях за иное мировосприятие, т.е. мыслепреступлении. 

И всё же, согласно А. И. Зайцеву (2001) такое положение дел крайне распространено, его даже можно назвать состоянием «по умолчанию»: «всякое, так сказать, нормальное общество» находится во власти традиции, которая «управляет поведением человека гораздо эффективнее, чем любой тоталитарный режим», учиняя правила и нормы, которые «очень жестки: они определяют еще при рождении ребенка его будущее место … диктуют взгляды на мир, на себе подобных и на сверхъестественные силы. Отклонение … ставит нарушителя перед угрозой утраты связей с обществом или даже прямой расправы».

Исключением тут не были даже римляне, но одни только греки, которые потому и достигли своего величия, что преодолели свои «Средние века», на пике которых произведя низвержение «жестких традиционных норм поведения индивидуума, которое началось с крушением микенского мира и продолжилось в ходе полисной революции». Полис, греческий город-государство «предоставлял не только гражданам, но и метекам такую степень личной свободы, которая была немыслима на Древнем Востоке» и «до конца своего существования оставался более „открытым обществом“, чем все ранее известные».

Но не везде этот процесс был равномерен: как отмечает А. И., «показательно … что Афины, которые мы лучше всего знаем … в которых процесс распада традиционной идеологии шел куда медленнее, чем в Ионии и наталкивался снова и снова на сильное противодействие, самым ярким примером которого является казнь Сократа, — эти самые Афины вступили на путь культурного переворота не в числе первых и при том так, что долгое время ведущая роль в их культурной жизни принадлежала приезжим». Действительно, можно припомнить и других — собственно, целую толпу афинян и гостей города, пострадавших за свои убеждения на религиозной почве, обвинённые в нечестии (ἀσέβεια). Вот так раз — и это ваша Античность, колыбель свободы мысли, слова и совести? Чем она, невзирая на весь пафос Зайцева, так уж отличается от новоевропейского мракобесия?

Так что же, выходит, Афины куда дольше, чем не то, что греческая Малая Азия, но и прочая их периферия, такая, как Южная Италия, оставались в плену азиатской нетерпимости к новому мнению, открытиям, смелым предположениям, попирающим устои? Этим и объясняются их пресловутые суды за неверие, они есть пережиток прежних диких времён? В таком случае мы бы наблюдали и иные признаки нетерпимости в таком обществе.

Однако напротив, ζῇν ὡς βούλεταί τις, право «жить, как мы выбрали», и свобода слова, сообщает Р. Уоллас (1994), «упоминаются множеством древних источников как выдающиеся качества афинской демократии». Так, согласно Фукидиду, Никий воздавал хвалу «отечеству, наиболее свободному из всех государств (ἐλεύθεροτατε)», «где каждому дана возможность устроить свою частную жизнь независимо». У него же Перикл говорит знаменитое: «Подобно тому, как наша политическая жизнь свободна и открыта, таковы же и наши повседневные взаимоотношения; мы не злимся, когда сосед занимается чем-то, что приносит ему удовлетворение … Свободные и терпимые в частной жизни, в публичной сфере мы подчиняемся закону».

Однако похожее о себе говорили и разных тоталитарные общества, нимало не смущаясь разрыву слов и реальности. Другое дело враги демократии: возмущение этих чрезмерной вольницей явно будет искренне. Здесь особо выделяется политический памфлет, долго приписываемый Ксенофонту, но оказавшееся произведением неизвестного, которого прозвали Старый Олигарх: он жалуется, что «в Афинах … завели свободу слова даже для рабов в совершенно равной мере со свободными».

Ну и какая же могла идти борьба с инакомыслием в устроенном таким образом обществе? Там явно должна была царить запредельная свобода слова, совести и чего только ещё. Так и было, причём на уровне, который попросту недоступен нашему с вами пониманию: согласно именитому К. Дж. Доверу (1988 [1976]), концепцию παῤῥησία непросто постичь тем, кто никогда с ней не сталкивался — проблема, которая наблюдалась, собственно, уже в самой Античности несколько позднее.

Сам Довер умильно пытается сравнить это с тем, как в наши дни схожим образом недопонимают явление «русские и китайцы» и прочие «народы соцлагеря», однако за минувшие с тех пор полвека отличия между первым и прочими мирами в этом плане сгладились, причём чаще всего не в сторону улучшения ситуации (какое-то время назад даже можно было говорить, что свободы слова в современной РФ ещё будет и поболе; но уже нет).

#impiety
«Как (не) преследовали за оскорбление чувств верующих в Древних Афинах?», 1/18 ⤴️➡️