Мы уже видели, что Сократу, каким его изображает Платон, присущ определённый ксенопатриотизм: он куда выше оценивает Спарту, т.е. страну, являющуюся прямым врагом его собственной, чем саму последнюю и даже желает последней перенимать повадки и обычаи противника. Однако родную державу он нисколько не презирает, да и до смердяковщины в духе современных отечественных лево-либералов у него и близко не доходит. Нигде у Платона мы не увидим мыслей в духе «пили бы сейчас баварское» — а впрочем, рассуждение в духе «умная нация покорила бы весьма глупую-с» возможны лишь в случае победы, являясь предпочтением ей поражения, однако в Пелопоннесской войне, как известно, Афины постигло как раз последнее. 

Высокого мнения философ и о греках в целом, его весьма огорчают их конфликты между собой в то время, как вокруг столько варваров. Как он замечает, «недаром есть два названия — война (πόλεμος) и раздор (στάσις)», под чем понималась война внутренняя, гражданская, вот почему «если эллины сражаются с варварами, а варвары с эллинами, мы скажем, что они воюют … Когда же нечто подобное происходит между эллинами … такую вражду следует именовать раздором». Именно отсюда проистекает мысль, приписываемая многим: «Пока мы воюем в Европе, война остаётся гражданской».

Совсем иным, противоположным было отношение того же Ленина (1970 [1922]), по мнению которого «истинно русский человек» есть, «в сущности, подлец и насильник». Он заботился только о том, чтобы «защитить инородцев от … русского держиморды», опасаясь, что нацмены «потонут в море шовинистической великорусской швали», и, более того, политика, которую он предлагал, должна была «состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей». Разумеется, речь здесь о позитивной дискриминации титульной нации в пользу «угнетённых» меньшинств: так на русских были обкатаны технологии, сейчас широко известные по, например, BLM.

Платон же, хотя и хотел реформ, замечает Вайлд (1953), всё же «осуждал любое применение насилия в политике и ни разу не призывал к кровавым революциям», но «верил в постепенную, мирную социальную инженерию». Как пишет сам философ, «если Отечество сердится, то его нужно бояться, уступать и угождать ему больше, нежели отцу, и либо его вразумлять, либо делать то, что оно велит, и если оно приговорит к чему-нибудь, то нужно претерпевать это спокойно, будут ли то розги или тюрьма, пошлет ли оно на войну ... или на смерть, — это все это нужно делать ... отнюдь не следует сдаваться врагу, или бежать от него, или бросать свое место, но что и на войне, и на суде, и повсюду следует делать то, что велят Город и Отечество, или же вразумлять их убуждениями, когда этого требует справедливость, учинять же насилие над … Отечеством есть нечестие». Сократ в точности так и поступил, когда Афины приговорили его к смерти: хотя он и полагал такой удел несправедливым, он всё же его принял, отклонив идею предложенного ему друзьями побега.

И вновь здесь мы наблюдаем поразительный контраст с отношением Ленина, уверенного, что «у пролетариата нет отечества» (1969 [1914–15]). Более того, он полагал, что «революционный класс … не может не желать поражения своему правительству», а то и помогать ему, например — путём превращения «современной империалистской войны в гражданскую». Это им вполне удалось в ходе войны, называемой в то время не иначе как Великая; согласно С. В. Волкову, тогда большевики были массово заняты именно тем, что было названо Сократом столь нечестивым: массовым разложением войск на передовой, которые уговаривали сложить оружие или перенаправить его против своей же страны. Этот-то удар в спину в самый напряжённый момент боевых действий один и позволил большевикам осуществить свои злодейские планы.

Итак, какие же итоги мы можем подвести после всего этого обширного сопоставления? Мы увидели немало как сходств, так и различий. И хотя последние тоже порой весьма существенны, первых явно больше, однако важнее даже не их количество, но то, что многие из них являются определяющими. Так, в обоих случаях речь идёт об обществах, основанных на радикальном преобразовании социального и политического устройства и реализации весьма схожих утопических идей, якобы прогрессивных и беспрецедентных, но в действительности являющихся откатом далеко в прошлое. При этом в обоих же случаях отцы-основатели быстро растеряли смелость, в отношении ряда аспектов став куда умереннее и осторожнее. Но главное — утописты в обоих случаях желали растоптать государства, бесконечно и во всех аспектах лучшие, нежели взамен предложенные, их гибель прочно ассоциируется с концом самого времени: если с Античностью всё и так понятно, то и о Первой мировой было сказано, что на ней всё, похоже, и кончилось, а происходящее после — лишь предсмертное видение человечества.

Закончить нам следует на последнем сходстве двух таких разных республик. На Виппера «наиболее грустное впечатление производит в „Законах“ тот отдел, который можно назвать инквизиционным процессом … когда читаешь эти поистине страшные страницы „Законов“, невольно вспоминается одно выражение автора», который, призывая запретить практически любое искусство, заявлял: «Трагедия [нам] не нужна, трагедию заменит устройство государства; весь наш государственный строй … и есть наиболее истинная трагедия». «Благочестивый пессимист, он не заметил, какой злой шуткой над его собственной системой … звучат эти слова». 

#sovdeputopia
⬅️⬆️ «Социалистическая „Республика“: правда ли, что СССР был воплощением утопии Платона?», 19/19 ⤴️