Согласно Сексту Эмпирику, о суде над Протагором «вспоминает Тимон Флиунтский … рассказывая … „Хотели предать огню его книги“».

Этот Тимон (кон. IV – нач. III вв.), как можно заметить, говорит лишь только о том, что афиняне желали сжечь сочинения Протагора, а не то, что они сделали это, — а кроме того, отмечает Уоллас, он в любом случае имеет крайне дурную славу из-за своей склонности собирать скандалы и сплетни. Ещё ранее перипатетик Аристоксен (IV в.) сообщал, что не всякий афинянин хотел этого, но конкретный Платон, мечтавший сжечь всё, что было написано — но только не Протагором, а Демокритом. Вот так примерно и раздуваются сплетни по принципу испорченного телефона: мысль, которую, скорее всего, достоверно передал Аристоксен, была преувеличена Тимоном, и затем искажена поздними авторами.

Современники не упоминают ни одного случая сожжения книг в Афинах того времени, хотя у того же Платона есть немало для этого возможностей, а ведь он первый был провёл параллели между этим и случившимся с его обожаемым учителем. Он же в «Апологии» упоминает книги Анаксагора, которые преспокойно продаются вокруг. По-видимому, эта практика афинянам вовсе была неизвестной.

Чего не скажешь о Риме: ведь даже во времена их Республики римляне и близко не напоминали афинян в том, что касается свободы слова и мысли; в частности, отмечает Филоник, «не существовало римского эквивалента греческой паррэсии». Если в Афинах, как уже говорилось, лишь простые граждане обладали всей полнотой свободы, чиновники же ограничивались, то в Риме, как и в большинстве обществ, всё было наоборот, и «римские политики полагали, что они одни должны иметь право говорить свободно, ведь и политические дебаты осуществлялись в сенате, не в народном собрании».

По-видимому, авторы римской эпохи попросту перенесли на афинян нравы, которые наблюдали в своё время, вообразив, что и тогда было так: согласно Филонику, сейчас убедительно доказано, что уничтожение сочинений «было римским, а не греческим способом бороться с лицами и группами, которые угрожали социальному порядку».

Так, по сообщению Тацита, в 25 г. н.э. некто Кремуций Корд «за то, что в выпущенных им в свет анналах он похвалил Брута и назвал Кассия последним римлянином», был осужден, а «сенаторы обязали эдилов сжечь его сочинения». Перед тем Корд, что характерно, возмущается тем, что вот у греков «была безнаказанной не только свобода, но и разнузданность в выражениях, и если кто возмущался ими, то за слова мстил словами», теперь же родилась цензура. Впрочем, Сенека утверждает, что первый такой случай произошёл лишь в 8 г. н.э., а значит, Цицерон застать его не мог, из чего Уоллас делает вывод, что подсмотрел он это всё-таки у греков, просто эллинистических. Однако если верить Титу Ливию, такая практика существовала уже в 186 г., и Филоник доверяет именно ему.

И. Стоун (1998) отмечает, что «регулярные изгнания из Рима философов и других … деятелей хорошо известны, и было вполне естественным для авторов того времени предполагать, что и древние афиняне были тем же образом подозрительны и нетерпимы». Кроме того, Диоген, упоминая глашатаев, которые якобы отобрали у людей книги, самым безбожным образом путает обязанности афинских кериков и римских эдилов его времени, воображая, что они были в целом сходны, а это далеко не так, и в Афинах отъёмом у населения литературы было просто некому заниматься. В общем, подводит итог Филоник, «для классической Греции у нас нет никаких свидетельств уничтожения чьих-либо письменных трудов».

Да в этом и не было бы никакого толку, замечает Уоллас, ведь Греция в то время была почти исключительно цивилизацией устного слова, и хотя граждане там обладали поголовной грамотностью, и «многие философы V в. не написали буквально ни строчки, включая … Сократа», а «в сценах, изображаемых диалогами Платона, мы видим толпу, окружающую философов, чтобы послушать, что они скажут». Сократ у Платона и вовсе заявляет: «Кто думает, что он оставит после себя искусство, в письменах выраженное, а также кто усвоит себе ту мысль, будто из букв он получит для себя нечто ясное и надежное, тот большой простофиля». Также и Аристотель своё учение передавал исключительно в виде лекций, которые лишь впоследствии были записаны учениками. Исключениями были те, кто не мог выступить лично: изгнанники, например, Фукидид, либо же те, кто боялся, что слушатели могут прибегнуть к рукоприкладству, услышав высказанные мысли, как в случае Старого Олигарха. 

Только к концу века философская культура стала литературной, во многом благодаря росту социального отчуждения вследствие политических проблем. Уже Аристоксен, отец биографии как явления и ученик Аристотеля, к примеру, написал 453 книги. Только с этого момента и появляется какой-либо смысл в библиокластии.

#impiety
⬅️⬆️ «Как (не) преследовали за оскорбление чувств верующих в Древних Афинах?», 12/16 ⤴️➡️