Эпифании и пельмешки

Коллега:
— Помнишь таск, за которым я просил тебя последить? Там уже все решилось. Так что забудь о нём!
— Без проблем, в этом я хороша!

Во всех делах, где надо что-то забыть, — положитесь на меня.

— Что вы на скульптуре сейчас лепите, опять ухо?
— Нет, ухо в прошлом году было. Сейчас мы лепим глаз.
— Потом будет нос и рот?
— Наверно, да. Или лошадь.
— Лошадь?
— Лошадь.
— Логично. Пять чувств человеческих — зрение, слух, вкус, обоняние и игого.

— На юге Италии ведь due — это необязательно «два». Это скорее в целом идея множественности. Вот если ты у сицилийского зеленщика попросишь due pomodori, сколько помидоров он тебе даст?

— Ну точно не два. Скорее столько, сколько он успеет положить в мешок, пока я не начну орать «basta, basta». И апельсин в подарок. Потому что хорошие люди должны радоваться и есть апельсины.

— А вот на севере, если скажешь due pomodori...

— ...то тебе дадут ровно два помидора. Ты прав, какая-то ужасно неприятная лингвистическая закавыка.

Что мне присылают любимые коллеги, когда в анонсе персонажа написала «популярнейший».

— А почему у нас тут в переводе сначала из птичника на кормежку выбегают курицы и утки, а потом по двору разносится кудахтанье? Наверно, и кряканье тут должно быть тогда тоже?

— Так в оригинале нету кряканья, там только 咯咯.

— Утки жрали молча.

У моей младшей дочери есть некоторое количество воображаемых друзей, самый старый и любимый из них — огромный невидимый дракон.

И вот проходит она познавательный курс про драконов, а там ей говорят: «В европейской культуре драконы традиционно считаются опасными и злобными существами».

— Это ложь, — возмущается она и быстренько взывает к древней хтонической сущности: — Фуффи, ты же европейский дракон, но совсем не злобный, правда?

— Иногда я что-нибудь сжигаю или кого-нибудь съедаю, — стыдливым басом отвечаю я за Фуффи.

— Все мы иногда делаем маленькие ошибки, — успокаивающе отвечает дочь.

С мастерской литперевода:
— А давайте тут вот это длинное с отрицаниями уберем и напишем просто «дом еще спал», будет коротко и емко.
— Но у нас же там в прошлом абзаце три слова, однокоренных со «спать»...
— Ой, да это когда было уже!
— Кто его вспомнит, этот прошлый абзац!
— Читатель, может, уже успел за это время отвлечься, ленту полистать, чайник поставить, в туалет сходить.
— Читатель обнулился!

Муж с дочкой обсуждают божьих коровок.
— Все-таки coccinella такое приятное слово, и так подходит божьей коровке. А по-русски как она будет?
— Божья коровка. Маленькая коровочка бога.
— Странно, но забавно. А по-испански будет mariquita, тоже здорово, да?
— Да, а по-английски ladybug, тоже миленько. Мам, а по-китайски как будет?
— 瓢虫. Пяочун.
— Что-то не очень звучит... Ну, может, как-то переводится мило?
— Тыквенный червяк.
— ...

Если вам, например, кажется, будто бы жизнь стала очень уж неправильная и настали последние времена, то так же казалось и Цюй Юаню (ок. 340—278 до н. э.)

В «Лисао» он справедливо жалуется на подпортившиеся нравы и сетует на то, что единственного приличного человека (его самого) удалили от двора. То ли дело в древности, то-то благодать царила.

Разбираем его строки на занятии:
昔三后之純粹兮，固衆芳之所在。
雜申椒與菌桂兮，豈維紉夫蕙茝？

— Ну сначала тут понятно: трое великих государей древности были чисты сердцем, и вокруг них царило благоухание. А вот во второй строке... «Мешали перец с корицей, разве обходились лишь связыванием базилика с ангеликой?» Что?
— Наверно, перец с корицей круче. Мол, мы перестали лазить в окна к любимым женщинам, мешать перец с корицей...
— Какое будущее ждёт цивилизацию, способную лишь сплетать базилик с ангеликой...
— И правда никакое.
— Мне, — говорит преподавательница, — будет не хватать ваших интерпретаций.

Мне, пожалуй, тоже, но шестимесячный курс древнекитайского таки кончился. Никаких больше лотосовых прибежищ, магнолиевых колесниц, поясов из копытня, благоуханий перца и корицы. Не уверена даже насчёт базилика с ангеликой, но как знать, до чего можно дойти в своем культурном упадке.

Ну, допустим, придумал с нуля дифференциальное счисление, механику, оптику, весь современный научный метод, это еще ладно. Но «не приобретал книг, которых не читал» — да полно, человек ли он был вообще?

— Год назад я сделала себе новый канал в телеграме. И знаешь, у меня уже больше сотни подписчиков! — делюсь я.
— Как будто не очень много, — мягко пытается вернуть меня в реальность муж.
— Глупости, — говорю, — это денег чем больше, тем лучше. А в людях важно не количество, а качество. И если брать в учет масштаб подписчиков, то у меня канал огромного значения.
— Ах, — не очень убежденно говорит муж, — ну если масштаб.
— Вот-вот, — говорю. — Удивительно, правда? Малюсенький канал, а все самые лучшие-то уже здесь!

— Между прочим, — говорю я мужу, — некоторые в этом доме поднимали меня на смех, а древнеисландский занимает важнейшее место в исследовании истории скандинавских языков!

— Ну логично. Это как сардский, наверно, — маленький остров, небольшое население, мало контактов, язык используется для общения в небольшой замкнутой группе людей, всегда носителей. Соответственно долго сохранялись языковые черты, присущие праскандинавскому языку, а может быть, даже и прагерманскому. В том числе достаточно сложные и оригинальные. Родственные же языки менялись гораздо более стремительно, упрощаясь и утрачивая характерные для языковой группы черты.

— Это что сейчас было такое? — обиженно спрашиваю я, у которой буквально изо рта украли задуманный монолог с плохим пересказом Стеблин-Каменского.

— Филологическое образование?..

Читаю с одной прекрасной компанией «Иерусалим» Алана Мура.

Хитренький Мур, первые страниц семьсот очаровывавший нас шутками, прибаутками, красотами, умнотами, полетами воображения и неснисходительной симпатией к своим персонажам, ближе к концу решил расчехлить орудие словотворчества. И соответственно одна длинная глава в русском переводе С. Карпова вся целиком выглядит примерно так:

Прозбуждается от грёз, как внесна, как Балббутливая речька, как чурвчаще ключ ко светлому дну, плистаясь и перельчитаясь в книжнем регискре, под пенисе удряннего сынца. Быть может, её и замокХоутали, но преадамевать перед стоит ещё долго. С пробелмами в главе, запруятанная в этом тмексте, она вся течёт и хлещет из щёлка, из мягкого ложа, изливает душу по древснице к дурдомашнему зрявтраху.

Ужас, и непонятно, как это читать, — говорят нормальные люди.

Да вроде нормально — говорю я, для которой добрая доля интересных книг на китайском периодически как-то так со стороны мозга и выглядит.

Неожиданную радость приносят мне походы за младшей дочкой в школу.

В отличие от Сицилии, где дети шумным конфетти выплескивались из дверей и немедленно начинали свое естественное броуновское движение, в Пьемонте все происходит упорядоченно и эффективно. К воротам выстраиваются аккуратные детские очереди, учителя цепко держат детей и выпускают их только после быстрой, но тщательной сверки претендентов на ценный груз с внутренним каталогом фотороботов.

Чтобы ускорить процесс идентификации, ребенок, которому подошла очередь, обычно радостно вопит «Вон она! Моя мама! Там! Смотрите! В черной куртке!» и ликующе машет свободной ладошкой в нужную сторону, подпрыгивая от нетерпения. Скорее, скорее, нет уже у него никаких сил ждать, потому что вон она, весь день не виденная мама в черной куртке. «Там мой дедушка! С собакой!» — восторженно шепчет следующая крошечная ученица, очарованная обыденным чудом воссоединения сразу и с дедушкой, и с собакой.

«Мой папа! Моя мама! Моя бабушка!» — звенит в школьном дворе ликование, и отсвет его ложится на наши замотанные взрослыми заботами лица. Потрепанными Пенелопами принимаем мы в объятия своих подпрыгивающих Улиссов и начинаем немножечко верить в то, что возвращение к нам и правда бог весть какое чудо и счастье.

«Домой, мы идем домой» — распевает моя персональная Одиссейка, размахивая розовой шапкой с помпоном, а затем радостно оплевывает меня очередными удивительными историями с собой в главной роли. А я, в основном, молчу, потому что чего там рассказывать, дома все по-прежнему, ничего не изменилось, привычный мир в ее отсутствие снова выстоял, и в этом-то ведь вся и прелесть.

Шуршат по листьям колесики тележки с рюкзаком, мы потихоньку движемся к нашей Итаке.

На древнекитайском разбираем «Чусские строфы», стихотворение 山鬼, про страдания по духу прельстительному (кажется, мужского пола), томление по которому заставляет благоуханную героиню (кажется, женского пола) мучиться и собирать грибы долголетия в ожидании встречи, а все потому что у него, у прельстительного, 不得閒 нет свободного времени.

— Но многие строки в этом стихотворении на самом деле непонятно, к кому относятся.
— Ну раз непонятно, то я сейчас их сама проатрибутирую: я, женщина, главная героиня, одета в фикус, подпоясана копытнем, на красном леопарде рассекаю по горам в компании пятнистой кошки. А ты, мужик, объект моих терзаний, в чаще бамбука, где кромешна тьма и света луч не проникает.

Я, переводчик, данной мне властью решаю, кто тут в тексте будет на леопарде, а кто во тьме. А то ишь, «времени нет». Совести у него нет.

В последнее время, щедрое на усилия, но не на результаты, мантрой мне служит одна фраза со скалодрома:
— Даже если у тебя на тренировке ничего не получилось, ты все равно потренировалась.

Буду же довольна и тем, что потренировалась.

— Да не будут это переводить на русский, конечно, — жалуюсь я подругам в чатике. — Кому нужна толстая замороченная жанровая китайская книжка, которая начинается так: «Усадьба Инбо располагается на южной границе Мегаполиса. На самом деле это пространственно-временное окно, место наслоения трех миров. Многомудрый Архитектон Мегаполиса (никакие дальнейшие определения тут не требуются, всем и так известно, что это за мегаполис, — тот самый Мегаполис) или, как еще его называют, "Автор исходного кода" в порыве вдохновения активировал структурные параметры старой Москвы, поэтому в любое время года с утра до ночи кружится здесь в воздухе тихий гомон синиц, виднеются повсюду увядшие листья и следы автомобильных аварий, являются мрачнолицые и немногословные химеры, всё затапливает неизменная осенняя тоска старой империи и разлившаяся тьма яростных страстей, а в многоэтажках ютятся играющие с огнем кочевники». Кто это будет переводить?

— Так вот ты, — говорят подруги, — кажется, уже и начала.

— Мы сейчас проходим в школе «Энеиду».
— И что же ты думаешь об этой жемчужине мировой литературы?
— Я полностью согласна с Вергилием.
— В чем конкретно?
— Сжечь надо было этот конъюнктурный фанфик по Гомеру.

— Ну, — говорит муж, — что в «Пеппи Длинныйчулок» такого уж интересного? Плутовской роман во множестве разрозненных эпизодов без особого развития персонажа. Да, это мило, это любопытно, но это не большой роман для самых маленьких вроде «Пиноккио», а просто развлекательная литература, ничего особенного.

— Это для тебя ничего особенного, — говорю. — А для маленькой девочки встретить в книге женского персонажа-трикстера, наделенного свободой, деньгами и сверхъестественной силой, может быть жизнепереворачивающим опытом. Я вот маленькая, как только прочитала, сразу поняла, чем я хочу быть. Веселой силой хаоса, презирающей правила и переворачивающей установления, с чемоданом денег под кроватью. Это моя настольная книга была, я по ней жизнь строила.

— Это, — говорит муж, — в принципе, заметно.

— Мой антиталант к истории удивителен. Вот, например, Ньютон. Я знаю про его эксперименты с линзами и законы оптики, знаю, что его Philosophiæ Naturalis Principia Mathematica, описывающая основы классической механики, написана на латыни. Знаю, что он использует там, конечно, больше геометрические доказательства, но также и анализ бесконечно малых, то есть новенькое, с иголочки дифференциальное и интегральное счисление, которое параллельно с Ньютоном примерно в то же время исследует Лейбниц. Знаю, что для производной Ньютон использует смешное слово «флюксия». Что Лейбниц поздно занялся математикой, и над ним все смеялись, ну и кто теперь смеется последним? Что великолепный перевод ньютоновских Principia на французский сделала маркиза дю Шатле, которая была не только прекрасным математиком, физиком и переводчицей, но и красивой женщиной, что ее и погубило, потому что умерла она очередными родами. Но спроси меня в каком веке жил Ньютон, в XVII или XVIII, — я понятия не имею. И вот всегда так, и как только мне начинают сыпать в разговор даты, я сразу теряюсь, путаюсь и не знаю, в каком месте временной оси что находится. Терпеть не могу историю.
— Да ладно, эру ты помнишь, уже неплохо.

Знаете, что самое обидное? Я посмотрела в википедии, и Ньютон (1643-1727) жил и в семнадцатом веке, и в восемнадцатом.