Драматическая Перипетия

Хочется выть на луну.

Такая тупость — я посчитала почему-то, что наши границы с Беларусью уже открыты, купила билет, собрала вещи, нашла цирк, а границы оказались закрыты. В - внимательность.

Чувствую себя мокрым пятном на полу. Пропали силы что-то предпринимать. Не хочется ни двигаться, ни писать что-то, ни смотреть, ни читать. Хочется откопать в себе определенность хоть в чем-то, но не могу.

В цирк только ногами теперь, никаких переписок. С Читой все закончилось совсем уж бредом — он все усиливался по мере переписки. Какими-то продюсерами, которых они нашли в Москве, у которых они узнали, что сейчас тренд (?) на то, чтобы снимать о цирке плохо (??), поэтому нет, не приезжайте, вы нас обманете.

Вообще, это конечно всегда лично для меня удивительно болезненно, когда герои в чем-то меня подозревают, потому что этот странный контакт устанавливается в обе стороны, и я жду к себе такого же доверия, как сама доверяю героям. С Читой понятно — они меня не знали, но все равно обидно, что на меня легла тень какой-то хуевой приехавшей передо мной журналистки, и я не смогла это исправить никакими своими письменными и телефонными доводами.

Я помню, мы в какой-то раз прямо поссорились с дрессировщиком Лешей, который в плохом настроении накричал на меня с утра, что я снимаю, как у него разваливается клетка — я ему супер по-детски выдала обиженную и при этом гиперчестную речь о том, как я тут значит изъебываюсь и все его выступления снять и шатер со всех ракусов до шести утра, чтоб все звездочки красиво сверкали. Мы продулись друг на друга день, а вечером съели на двоих огромный помидор и, по-моему, с тех пор у нас не было ни одного конфликта.

Короче, я не могу без личного контакта. Все хуйня, выматывание нервов и провал. Надо уметь отпускать — в этом году моя дорога как-то не лежит к цирку, и я не могу уговорить коронавирус уйти, а российское государство включить мозги и хотя бы немного логики. Хотелось бы — но не могу. Или я еще просто недостаточно профессионал для этой конкретной победы над этими конкретными обстоятельствами.

Очень странное время и очень странное лето. Как будто все в порядке, но при этом ты заперт, но как будто не заперт, но все-таки да.
Наверно, в такое время хорошо быть в семье. Наверно, надо вернуться к девочкам. Такие дела.

Тяжело распоряжаться не своими деньгами (даже если их еще не дали).
Свои никогда не жалко. Наверно, поэтому их никогда нет. В прошлом году, помню, было несколько таких случаев — например, квартиру в Балабаново хотела снять за одну сумму, а вышло сильно за другую, потому что не подумала об агентских. И за пять минут я сказала да да окей, похуй, 15 тысяч сверху, зато мне тут удобно и близко до съемок, вперед. Диски, карточки, сломанная камера. Я потратила все, что заработала. Я всегда вообще отношусь к этому довольно легко — если есть деньги, если есть цель, я обязательно их потрачу.

Если бы я распоряжалась своими деньгами, я бы взяла сразу билет в Читу. Я бы не списывалась с ними заранее, зная себя — зачем? Не найдя общего языка с ними я бы просто поехала дальше. Не было бы этих уже трехнедельных переговоров с бесконечно смутными ответами.

Продюсерские деньги заставляют меня пытаться все просчитать: на билеты столько, на жилье столько по самым дешевым меркам + диски, если проебусь, останется столько, тогда билет, скажем, туда-то на вторую попытку будет стоить столько, но цирки не работают, они тупо не работают, ты можешь просто конкретно ничего не найти.

А можешь найти вообще совершенно другое... на продюсерские деньги?
Никогда раньше я так четко не ощущала, как может давить какое-то обязательство, даже потенциально интересное, что-то сделать. Возможно, даже продюсеры не лишают себя возможности просто потерять деньги — потому что док не формула, невозможно точно сказать, что у тебя точно получится, что точно влюбишься в героев, что точно найдешь историю. И главное — когда.
Но я сама почему-то лишаю себя этой возможности. Просто не оставляю шанса проиграть, не найти, не сделать.
Но без такого шанса не было бы пути прошлого года, который привел меня в "Джой". Я там условно проебалась несколько раз, пацанов вообще снимала целый месяц — и главное, не считаю это проебом, потому что я там училась.

Раньше мы с родителями ездили купаться в купель недалеко от дачи. Купель всегда была ледяная, я сначала совала одну пятку, потом другую, потом говорила нет, да вы че, а потом однажды прыгнула. Я знаю, это банальный пример.
Но с тех пор я прыгала каждый раз, потому что нет другого такого чувства, как вылезая потом из купели сидеть на солнце и чувствовать приятные мурашки (и еще смотреть как охают и ахают женщины, тоже впервые засовывая пятки в купель).

Ответственность — это иногда очень круто, а иногда ужасно. Одним людям нужны силы чтобы себя собрать, а мне — чтобы разобрать, чтобы отключить голову и куда-то прыгнуть, не слишком осознавая последствия.

Приземлиться в Чите, в Белоруссии, в Украине, в Омске, в Новосибирске.
Решить, что это не слишком важно — где именно.
Купить билет.
Просто прыгнуть — и пусть повезет.

В прошлом году это был канал про то, как я путешествовала с цирком "Джой" одно прекрасное лето.
В этом году, надеюсь, это будет канал про то, как я не буду путешествовать, но буду стоять в Чите вместе с застрявшим там из-за пандемии шапито "Звездный".
Я не успела туда доехать (чай не Подмосковье и денег не хватает), но уже успела родить конфликт между двумя дрессировщиками, один из которых хочет, чтобы я приехала, а другой нет. На моей стороне верблюды, коза и мопсы. Против нас — тигры, что, конечно, печально. Коммуникация усложняется разницей в часовых поясах и длится уже неделю, но завтра обещался быть коллективный созвон с обеими сторонами. Надо сказать, на примере этой ситуации стало ясно, что я так себе телефонный переговорщик — когда я лично в "Джое" всем улыбалась и выслушивала все жалобы и опасения по поводу камеры, все было намного проще.

До кучи я испытываю стресс, которого не предполагала в связи с тем, что я в каком-то смысле повторяюсь. Хотя это не фильм, а сериал, не Подмосковье, а Забайкалье и не маленький шапито, а большой, это все равно опять шапито, и это меня немного угнетает, и я начинаю панически думать, что наверно лучше для меня как для автора было бы вернуться снимать девочек или просто пуститься в новый путь, примерно похожий на то, что было у меня с Русиново (или мне так кажется). Весной я узнала, что в Архангельске есть остров, не сообщающийся с самим городом никакими мостами, и люди переходят его зимой прямо по льду, летом — никак, а весной и осенью — как повезет, и решила, что я хочу переходить эту реку вместе с ними. Романтика этого перехода напоминает мне мои представления о деревне слепых, которую я видела туманной местностью с покосившимися домами, где люди ходят, вытянув руки перед собой — а встретила довольно яркую жизнь, в которой никаких слепых уже и не осталось, зато есть отчаянные пацаны. Короче, я подумала, что это могло бы стать началом пути.

А я получается в каком-то смысле делаю шаг назад. Но зацикливаться на этом нельзя, потому что герои это обязательно тоже почувствуют — мою неуверенность в моем же интересе — и не подпустят к себе.
Поэтому надо верить, что это что-то новое. И просто это искать.

Отдельно доставляет в этом колесе сансары-цирков то, что в прошлый раз ровно с моим началом съемок, на меня вдруг свалился большой сценарный проект, который в итоге благополучно перевалился на плечи моего соавтора, потому что я могла только спать и заряжать аккумуляторы. В этом году происходит то же самое, только проектов сразу два.
Но я пока делаю вид, что все реально, и маховик времени — не какая-то шутка.

На прошлой неделе со мной случилась такая смешная вещь — она случалась и раньше — я ехала в трамвае, смотрела в окно и почувствовала, что "мне пора". Пора в смысле в какое-то путешествие, причем настоящее далекое путешествие, иначе я скукожусь до размеров изюминки и все равно ничего не смогу ни снять, ни написать. Это чувство и в прошлом году давало мне такой импульс, что обычно важные штуки вроде денег, времени и того как все на свете совместить, отступали. Мне пора ехать. Мне пора в новое путешествие.

И надеюсь, меня не съедят тигры.

Я часто и странно жалею, что родилась в Петербурге.
От этого я чувствую себя холодной и скованной. От этого не могу танцевать.
Я долго делала вид, что родилась в Москве -- даже врала одноклассникам, что коренная москвичка.
Потом мне хотелось стать родившейся в дальнем поселке, где-то там, где я никогда не была, чего никогда не видела. Может быть, и поселка этого больше нет, исчез, уехали все жители, только дома, покосившись, еще стоят. От этой выдумки, мне казалось, я могу танцевать, потому что как будто во мне есть ветер того поселка, есть его песок, камни, колодцы, тяжелые бидоны с водой в женских руках, цветастые платья и солнце. Во мне есть движение, тяжесть, сила и легкость, а если я из Петербурга -- я какое-то нежное бледное создание (мне не нравится эта нежность).
Из Петербурга -- необъятная вежливость, которой я так стесняюсь, как люди из других городов иногда стесняются слишком дешевой обуви. Потребность все есть ножом и вилкой. Держать спину прямо (неловко).
"и отсюда – все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще"
Мне странно возвращаться туда раз за разом. Каждый путь я как будто чего-то жду -- как будто что-то изменится между нами, но уезжаю разочарованной.
Как будто все-таки, может быть, я родилась не там.
Где-нибудь на Алтае -- среди гор и полей. Где-нибудь в Забайкалье, в маленькой деревне. Где-нибудь в холодном тяжелом городе. Где-то на юге, прямо у моря.
А телом -- в Санкт-Петербурге. Но может быть меня обманули.

5-го мая в 19.00 книжный магазин «Порядок слов» приглашает всех желающих на онлайн-презентацию книги кинопрозы Александра Родионова «Сказка про темноту». Специальные гости вечера — режиссеры Борис Хлебников и Николай Хомерики.

В книгу «Сказка про темноту» вошли литературные сценарии Александра Родионова к фильмам главных режиссеров российской «новой волны» 2000-х Бориса Хлебникова и Николая Хомерики, нереализованный сценарий «Сон оказался предвестником несчастья», а также несколько коротких пьес, включая знаменитую «Войну молдован за картонную коробку», которая стала визитной карточкой российского документального театра.

Александр Родионов — театральный и кинодраматург, драматург Театра.doc, преподаватель в Школе документального кино и театра Марины Разбежкиной и Михаила Угарова и в Московской школе нового кино.

Регистрация на встречу возможна в двух вариантах – бесплатный билет и билет, включающий в стоимость бумажную книгу по специальной цене 490 рублей — это 30% от издательской цены (без учета доставки).

Встреча состоится на платформе Zoom. Регистрация по ссылке:
https://poryadok-slov-event.timepad.ru/e…

Есть просто книги, а есть книги, которые тебя куда-то выталкивают (иногда даже прямо в пропасть, и это хорошо). После книги Сандрика у меня атрофировалось умение писать какую-то херню, в связи с чем с одной стороны, я сижу без работы, с другой — чувствую, что внутри меня зреет что-то более ценное (как бы глупо ни звучало). Чувствую, что зря не разбрасываю слова по бумаге, короче. И давно пора было перестать

Квартира в Балабаново нужна была мне для того, чтобы каждый день спокойно добираться до русиновских пацанов. В самом Русиново все квартиры давно были сданы — на одинокой улице глупо было рассчитывать найти свободное место. Но Балабаново было всего в 15 минутах на автобусе в сторону Боровска. Отличный вариант.

Я боялась газовых плит с самого детства. Наверно, потому что меня никогда к ним не подпускали и рассказывали, что может взорваться, а потом, уже лет с 12 была только электрическая — а там совсем нечего бояться. В квартире в Балабаново была газовая — и это оказалось нестрашно. Даже наоборот — гораздо приятнее, чем электрическая. Мне нравилось щелкать спичками, нравился запах спичек, нравилось смотреть на конфорку -- в общем, я наслаждалась чем-то совершенно привычным, наверно, для всех остальных, и слишком уж удивительным для меня.

На тесной кухне не было полок — квартиру не успели отремонтировать, были только стол, плита, холодильник, стиральная машина. В один из дней я пару часов лазала по полу в поисках того, как она включается. Оказалось — счетчиком над плитой.
В комнате была большая кровать и еще на полу отдельно перина — хозяйка сказала, на ней хорошо спать в жару. Это оказалось важно, потому что не было еще и штор, и каждое утро солнце сильно светило в окно — я просыпалась в 6-7 утра, и лениво ползла на перину, которая всегда оставалась прохладной.
На балконе стояло старое кресло и сломанный вентилятор. Мне нравилось там сидеть и курить — под окном всегда что-то происходило. Кто-то приезжал, громко включал музыку в тачке, кто-то ссорился, кто-то шел в магазин. Еще мне нравилось вешать на балконе белье на прищепки — одежды у меня с собой было немного, но почему-то это доставляло мне радость — просто развешивать белье на балконе. Так же, как смазывать сметаной обгоревшие плечи, лицо и спину. Я часто просто валялась там на ковре — не на кровати или перине, а на ковре, ощущая, как горит тело от того, что весь день я опять провела на солнце, забыв купить в местном ашане солнцезащитный крем.
Больше всего меня интересовал странный шкаф в углу, который никак не открывался. Я много раз давила на дверь, но он не поддавался, а я в свою очередь боялась его сломать. Но любопытство все равно оказалось сильнее — однажды шкаф поддался, а внутри почему-то обнаружился дартс, но без стрел. Это вызывало во мне странный восторг — я пыталась найти стрелы, но не нашла. Наверно, забрали прошлые жильцы, которые, как говорила хозяйка, стали в этой квартире очень счастливыми — и то же обязательно должно было, по ее мнению, вскоре случиться со мной ( не ошиблась).
В Русиново жила мама хозяйки — баба Надя, сухая добрая женщина, которая научила меня есть паштет со сливочным маслом — раньше это никогда не приходило мне в голову. Я заглядывала к ней раз в пару дней, мы поливали цветы и капусту, я гладила большого пушистого кота, слушала истории о том, где и как она жила и пыталась украдкой ее сфотографировать. Мне всегда нравилось — у бабы Нади повсюду висели разные кружевные тряпочки, через которые солнце преломлялось на ее лице. Я помню, что хотела с ней попрощаться, когда уезжала — но ее не было. Калитка на участок всегда была открыта, и какое время я пробыла там, играя с котом, но баба Надя почему-то не возвращалась. Больше мы не виделись — на следующий день я уехала с цирком.

Квартиру, оформленную на три месяца по договору, пришлось вернуть — все получилось спокойно. Я отстегнула прищепки со своих вещей, вытащила все из холодильника, повалялась последний раз на шершавом ковре и уехала. Деревянный балкон, старое кресло, пятиэтажный дом, десять минут до автобусной остановки мимо Ашана, заправки с очень вкусными хот-догами с корейской морковкой, рынка с красивыми платьями (так и не купила) и искусственными цветами.

Мне вспомнилось сегодня именно это ощущение — обгоревших плеч на шершавом ковре, сметаны, запаха спичек — и я поняла, наверно, от чего именно я схожу с ума и чего именно мне не хватает.

Сидение дома сводит меня с ума и лишает возможности соображать — чувствую себя ужасно, не могу ни писать, ни снимать, ни заниматься самообразованием в этом огромном море открывшихся ресурсов. Еще хуже чувствую себя выходя, потому что — безответственно, неправильно, не время, надень маску, не кашляй, не говори, не приближайся. Не выдержав, я уехала на один день — электричка выкинула меня в Подольске на три часа, а затем докинула до Серпухова. Казалось, все как в прошлом году, и теперь у меня даже есть пленочный фотоаппарат, и солнце прекрасно, и люди так удачно встают прямо в кадр — но что-то не так, неправильно, в моей голове или вокруг. Я не могу, на всякий случай ни к кому не подхожу, сажусь подальше. Мужчина в электричке вылизывает фантик из-под конфеты-коровки, а человек из Узбекистана хвастается друзьям своим знанием французского.

Отец Леоники строит лодку в своем гараже. Это особая лодка, это — изобретение, поэтому я не могу рассказать. В гаражах никого нет, войти можно только по кодовому замку. Он думает, что я дама, такая дама в пальто, но я могу помочь поднять лодку, я не боюсь испачкаться, можно даже вручить мне гаечный ключ, и вот ближе к вечеру вроде уже не такая и дама. Мы с Леней катаем друг друга на тележке, кем-то оставленной у гаража, а ровно над месяцем светит какая-то звезда. В гараже мне кажется, что мир не изменился — мы построим лодку, спустим на воду и поплывем — а все остальное останется за бортом, как дурной сон, который можно спокойно забыть.

Если в целом, я продолжаю повторять в жизни одну и ту же ошибку — заваливать себя работой, чтобы а) не останавливаться б) чтобы были деньги. Еврейские корни — это вам не шутка, мне нравится иметь возможность купить без психоза жесткие диски, флешки, линзы и чтобы еще осталось в перспективе на новый объектив или переезд в более просторную квартиру или чтобы куда-то поехать и иметь какую-то страховку. В этом плане работа сценариста, особенно жанрового, особенно на поле сериалов — это, конечно, удивительная ловушка. Потому что она почти всегда сулит неплохое количество денег и даже рисует довольно радужные перспективы, но с другой стороны, она запирает тебя дома у компьютера и тоже рисует ровно такую же перспективу на долгие дни (а то и месяцы) вперед. Я обычно сначала радостно соглашаюсь, руководствуясь вполне рациональным "сейчас я два месяца позарабатываю, зато потооом", но затем очень быстро теряю интерес и мечтаю соскочить на первом повороте. Будем честны, природа не одарила меня талантом писать жанровые сценарии — в МШНК я была королевой, потому что любила искать всем там так нужную экзистенцию в сценах. Для этого надо долго тупить, медитировать и копаться в себе. Для хорошего жанрового сценария, в принципе, нужно все то же самое, только сильно бодрее, веселее, а главное в 5 раз быстрее, желательно еще вчера. Это меня фрустрирует, и я быстро, что обычно не очень мне свойственно, хочу сдаться или сдаюсь. Потому что понимаю, что если меня уволят, в принципе, мне будет глубоко насрать и расстроюсь я исключительно из-за потери хороших денег. Это так себе мотивация для начала работы и тем более для того, чтобы выдержать написание целого сериала. Я знаю, что если мне предложат любые съемки — я брошу все это без раздумий, если я найду свое кино — тем более. Даже просто вариант свалить покататься на электричке уже ставит под вопрос сдачу сегодняшнего поэпизодника. Поэтому когда у меня возникает желание поныть по поводу того, что за три года я так и не завершила ни одного проекта (если не считать полный метр, законченный исключительно благодаря соавтору), а только написала серию туда, серию сюда, тут еще пять и миллион разработок в сценарных комнатах, то поныть особо не получается, потому что страдание не находит опоры — тут уж реально сама виновата.

К чему я это — не знаю. Я помню, что жизнь показалась мне невероятно охренительно крутой штукой в прошлом году примерно как раз в апреле-мае, когда сценарная работа почти полностью исчезла из моей жизни, уступив место каким-то не вполне спланированным путешествиям. Скажу честно, мне очково — очково прежде всего потому, что я могу не встретить подобный путь снова или по крайней мере не встретить его сразу. Сейчас мне вспоминается все так, как будто было круто постоянно — и в Тольятти, и с пацанами на заброшках, и в цирке. Но это дурацкое свойство памяти — быстро вырезать все сложности, если в конечном итоге было действительно хорошо. Одновременно плохая и хорошая сторона моего характера в том, что я человек, достигающий цели — это хорошо по очевидным причинам и плохо, потому что мне всегда нужна цель, мне сложно идти ради того, чтобы просто идти, и я всегда мечтала этому научиться.

Это работает так же и для сценариев — действительно хороших. Сценарий — это путь, в котором ты сам или ты вместе с режиссером в идеале идешь и смотришь по сторонам и замечаешь вещи, которых раньше мог не заметить. Замечаешь детали, тонкости, зачастую не знаешь финала — финал в хорошем сценарии сам приходит к тебе при правильном пути, каждый сценарист или драматург ощущал это хотя бы раз в жизни.

А если все знаешь заранее — всегда получается хуйня, как ни крути. Если с самого начала нечего искать, то что ты вообще предполагаешь найти?

Большая проблема заключается в том, что делать все время хочется только свое. Когда на меня сваливается чужой видеоматериал или сценарный заказ, я с большим трудом подключаюсь к нему (если подключаюсь вообще), и это по сути означает, что из меня хреновый ремесленник — а мне то всегда казалось, что именно в этом я хороша. Ужасно страшно бывает думать о времени, именно в том смысле, который обычно смешон для настоящих взрослых — что вот сейчас я опять месяц или два буду делать что-то чужое, это так долго, а в моем возрасте Пушкин уже и тд и тп. Вся эта глупость, которая всегда имеет реальный смысл в твоей собственной голове.

Не попадаешь на новый драматургический конкурс, потому что пьесу писал к дедлайну, потому что она начиналась искренне, а закончилась мятым листом бумаги лишь бы скорее отправить, иначе потеряешь год, забудут и не заметят. Будет уже 25 лет, уже никаких восхищений молодостью таланта (а это ужасно льстило). На самом деле ведь так и не понимаешь ни как писать пьесы, ни как снимать фильмы. Просто все время куда-то мчишься — Ремарка, Любимовка, Артдокфест, а вдруг я больше ничего не сделаю, не сниму, не напишу. И больше всего хочется просто перестать думать об этом. Не торопиться. Потерять год (и не потерять его на самом деле).

Пьеса была и останется, наверно, в столе, как многое из того, что я написала — про мужчину, который каждый вечер смотрит ночную программу, в которой красивая девушка загадывает немудреные уравнения, а их никто никак не может отгадать. Он может — но у него никак не получается дозвониться в эфир. И какая-то жизнь происходит параллельно им обоим — и у него, и у нее, и у тех, кто дозванивается в студию, пока никто не может решить ебучее уравнение.

Дописав что-нибудь до конца я обычно понимаю, что в принципе слабо нуждаюсь в психоанализе — нужно просто внимательно перечитывать. Еще — что я видимо подсознательно скучаю по школьной математике (шучу)

В общем, как сказали на прошлой Любимовке — некоторые пьесы пишутся только для того, чтобы были написаны следующие. Это довольно понятно.

Два дня назад был довольно странный эпизод — мы выпивали у друга, и к нему пришла соседка, такая уже взрослая женщина, которая вдруг стала очень много говорить о том, что в жизни нет ничего случайного, буквально вот ни секунды просто так (имея в виду, конечно, Бога). Меня это дико злило по непонятной до конца причине, и в итоге я была объявлена холодным скептиком — что, в принципе, конечно, не совсем так. Вообще, пожалуй, я даже верю в некий путь и некую неслучайность всего — но скорее движимую твоей внутренней силой, чем Богом. Я верю, что если хочешь, то сможешь встать в любом случае — хотя, конечно, не так много видела, чтобы утверждать уверенно. Просто эти испытания чаще всего подкидывает совсем не Бог — за исключением болезни или смерти, эти испытания подкидываем мы себе сами. И справляться тоже только нам самим. В какой-то момент мне было ужасно обидно, и я даже чувствовала уверенное право обвинить всех вокруг в том, что происходит со мной — особенно за детство. Но оказалось, что можно просто перестать (пока еще все не разъебенил)

На сильном холоде обычно дико дрожишь, что мешает снимать, и на мосту Немцова я вывела простой способ — можно выдохнуть и просто сказать себе перестать дрожать. Как ни странно — это всегда срабатывает. Если только правда захочешь.

У меня есть дурацкое желание.
Я хотела бы быть сфотографированной -- но я не знаю к кому обратиться. Кроме того, у меня нет денег.
Последнее время я чувствую, что не слышу и не ощущаю себя. Раньше, чтобы услышать себя, я писала -- сейчас почему-то мне это не подходит. Я пыталась сама себя снимать -- это тоже пока не получилось.
И я подумала, что было бы здорово увидеть себя глазами кого-то другого. Не могу сказать, что не хотела бы увидеть себя красивой — я не нравлюсь себе, не нравилась никогда, и это обычно падает на близких мне людей — я хочу, чтобы они показали мне, что я красивая. Но они не обязаны. Да и не всегда понятно — как именно это можно сделать.

Я поняла за последние полгода, что я действительно нелюдимый человек. У меня почти нет друзей — только те, кто принимает надобность писать мне сам и ждать, сколько понадобится, чтобы я наконец отреагировала. Если я отпускаю кого-то, то отпускаю насовсем, не оставляя никаких следов. Я даже кота отдала и ни разу не спросила, как он — звучит, наверно, смешно, но мне ужасно за это стыдно. У меня не осталось друзей ни из школы, ни из первого универа. Если я попрошу людей просто прийти на мой день рождения, я боюсь, что никто не придет — поэтому отчасти я рада, что каждый год все совпадает так, что у меня по сути нет дня рождения. Все уезжают или я уезжаю и нет лишней возможности проверять.

Я не знаю, что дала бы мне фотография. Просто иногда я думаю, что мне 24 года, и я не знаю, кто я такая, но мне хочется увидеть не только то, что мне показывает зеркало. Это я вижу давно, еще с тесного туалета детского лагеря в Подмосковье подростковыми голосами — толстая, толстая, лошадь, сыграй нам лошадь.

У депрессии есть более-менее четкие определения, в которые я не вписываюсь. Это, во-первых, апатия, не слезы и крики, не активное отчаяние, не просьбы и жалобы. Поэтому я не чувствую права на этот термин — мне стыдно за то, что мне плохо. Я чувствую себя запертой в самой себе и не знаю, с кем об этом поговорить. Я знаю, что надо быть веселой. Уверенной в себе. Привлекательной. Я чувствую себя глупой, когда начинаю писать это, но было бы враньем сказать, что я не думаю так на самом деле. Я знаю, что не соответствую этим терминам — и поэтому мне хочется увидеть что-то другое.

Я не знаю тех, кого я могла бы просто попросить — сфотографируй меня. Я не умру, если этого не случится. Я думаю даже, что пройдя очередной цикл подобной тоски, я благополучно выйду из него, например, на съемки, и мне станет лучше. Но вот что еще правда: отчасти этот канал — моя возможность разговаривать с теми, кому я не пишу. Я говорю как будто сама с собой, но это можно читать — такой идеальный формат для замкнутого человека.

Я почти всегда удаляю посты, если они слишком похожи на нытье. Одно дело — описывать, как снимаешь цирк, другое — как пытаешься жить от фильма до фильма.
Но здесь, мне кажется, это все-таки не нытье. По крайней мере, я на это надеюсь.

Я просто хочу, чтобы меня сфотографировали — и вдруг кто-то хотел бы сфотографировать меня. Странный, наверно, был бы опыт. Но интересный.

На Новый год Леоника подарила мне "Волшебника Земноморья", а Юра — "Вот идет человек", и я прочитала их друг за другом в пути, в основном с одного конца Москвы на другой, к девочкам, и еще немного по ночам, когда я не могла уснуть. И в этих вроде бы совершенно разных книгах я больше всего цеплялась к тому, что люди шли — у них, конечно, чаще всего были какие-то цели вроде убийства злого волшебника или спасения из военного плена — но было и так, что они шли без цели. В "Волшебнике Земноморья" есть целый персонаж (самый, конечно, мудрый), учитель главного героя, который просто все время идет и спит под дождем, хотя мог бы наколдовать себе укрытие. Молодой волшебник этого не выдерживает и уходит от него в школу волшебников — потому что сколько можно тупо ходить. И, конечно, будучи очень пылким, устраивает там всякого такого, о чем потом всю жизнь жалеет. Эта часть мне, конечно, особенно зашла.

И мне опять захотелось просто пойти — желание, которое то и дело возникает у меня уже много лет, еще до Разбежкиной и до всех ее рассказов о важности пути — в любую сторону, в любом направлении, не ограничивая себя датой возвращения, не отвечая тем, кому не хочется отвечать, даже может быть, исчезнув совсем. Но я бы бросила героев, которых нашла — Кира сказала мне в последний раз, что я ей приснилась — и это как всегда значило для меня, наверно, гораздо больше, чем для нее. Друзья бы поняли меня, родители — нет, но это не было бы для меня ограничением, а вот герои — да. Даже сейчас, исчезнув из их жизни на какое-то время по тупо техническим и финансовым причинам — у меня нет ни денег, ни жестких дисков — я чувствую себя виноватой и боюсь, что они начнут забывать меня так же быстро, как привыкли ко мне. С другой стороны — мне явно предстоит быть рядом с ними гораздо дольше, чем я ожидала. Это могут быть годы. Я должна научиться отделять свою жизнь от их жизни? Выходить и входить в их дом заново? Наверно, это очевидные для документалиста вещи, но я их не знаю — цирку я отдавала себя полностью, я жила им и в каком-то смысле даже живу до сих пор. И главное — мне это нравилось. Наверно, это необходимый навык — как-то сохранять себя на длинной дистанции. Тоже, конечно, в каком-то смысле путь.

Вот ведь проблема всегда в том, что я не могу честно ответить себе на вопрос — хочу я сейчас сбежать или я хочу что-то найти или одно для меня невозможно без другого?

Но наверно, если не начнешь идти, то и не узнаешь.

Борюсь с тотальным отсутствием личного пространства на этих съемках — одна из девочек, Аня, все время заглядывает мне через плечо или просто очень очень очень долго на меня смотрит без всякой цели (почему-то это сложнее всего), вторая, Кира, играет ангелочка и хочет, чтобы ее все время снимали, спрашивая каждый раз, когда я опускаю камеру — а почему?
В цирке я, конечно, была тем еще читером — иногда по полдня просто гуляла по городу, в котором мы стояли и рассматривала местных, а потом возвращалась к героям и чувствовала себя хорошо. Тут я понимаю, что мне надо выдержать намного больше и дольше, иначе все так и будет случаться только тогда, когда я ухожу. Но я представляю взгляд Ани и иногда сваливаю раньше, чем надо бы — такая тупая слабость. Раз в десять минут я, конечно, вспоминаю, что не понимаю, что снимаю и впадаю в состояние тяжелой паники. Но если анализировать Джой — когда мне вообще стало понятно? Я точно ненавидела их всех минимум две недели, еще месяц снимала совершенно другую историю, даже думала, что сбежавшая рысь — это финал, а потом вдруг все повернулось так, как повернулось.

Сегодня мы были в церкви, и в местном маленьком магазине лежали традиционные кипы бумажек — за усопших и за живых. Кира и Аня не знали, кого написать, а ведь все еще не так просто — была ли мама Киры крещеной? А мама Ани? А жив ее брат или умер? А те кто уснул, как мама — они уже не существуют? А как креститься? И Аня со всей силы тянула голову Киры вниз, заставляя сделать поклон перед иконой, просто потому, что она уже знает как, а Кира еще нет.

Они спросили меня, почему я не молюсь, и я пожала плечами — подумала, что сама себе объясняла бы это слишком долго, не то что им. Верю ли я во что-то и если да, то во что? Но что мне нравится в детях, так это то, как быстро они забывают о чем-то, если ты становишься слишком серьезным — не очень то и хотелось. В конце концов за церковью оказались бараны и гуси — что может быть интереснее.

И я просто пошла за ними — и как-то тоже быстро забыла.

Странная жизнь — еще несколько дней назад у меня не было ничего, и я быстро начала слетать с катушек на фоне ссор с родителями (неправильное творчество, неоправданные ожидания блаблабла) и привычной неприязни к себе, а сейчас я уже валяюсь на чужой кровати в чужой квартире, пока одна из девочек висит в телефоне, а другая неловко прихорашивается перед зеркалом и танцует под Меладзе перед телевизором. В цирке надо было бегать — из трейлера в трейлер, под купол, в магазин, в клуб, в караоке. Тут надо сидеть и быть каким-то типа взрослым, но которому доверяют. Нет денег на жесткие диски, поэтому я медленно закачиваю «Сцены» на яндекс, нет сил на усиленное внимание, поэтому я иногда просто залипаю с героями в телевизор — с другой стороны, так всегда бывает, по крайней мере у меня. Люблю, когда герой идет в задумчивости куда-то вперед, и я думаю, вау, как интересно, а потом он типа незаметно шепчет «дай сигарету», и я смеюсь и выключаю камеру, зато чувствую, что появляется какой-то контакт.

Херцога спрашивали, не нуждается ли он в отпуске, и он отвечал, что отпуск нужен тем, чья жизнь похожа на рутину, а у него это скачки из фильма в фильм, ему некогда заскучать. С одной стороны, я очень хочу спать, валяться и лежать минимум неделю, с другой — невозможно не быть благодарной за этот подарок свалившегося на меня кино — если, конечно, из этого выйдет кино, но я буду сидеть ровно и терпеливо, пока не пойму обратное.

Пока я писала это, пудель Даниил пришел и лег ко мне на колени — в квартире пахнет пересоленными блинами, которые дети пытались приготовить сами, фоном идут мультики. «У нас сейчас плато», — утром сказала героиня, и у меня тоже, видимо, плато. Мне спокойно, хотя я совершенно не знаю, что делать дальше.

Иногда кажется, что я занимаюсь какой-то херней — пару раз я так подумала, пока мы с ребятами готовили новогоднюю елку в музее Булгакова. Типа, боже мой, по факту какая-то ерунда, но требует массы усилий со стороны всех участников. В итоге чем ближе все это подходило к финалу, тем больше я ловила кайф, смешанный с ужасной усталостью, накопившейся еще с весны. Леня и Максим не спали ночами, клея фольгу на картонные звезды и делая курицу Фросю из папье-маше, Юра озвучивал мультфильмы, искал звуки, замыкал гирлянды так, чтобы для детей это было похоже на чудо, Никита и Даша прекрасно играли, а пианист Вова из Гнесинки с легкостью принимал все наши тупые запросы в стиле "что-нибудь страшное" и "что-нибудь веселое". И — вот что стало для меня лично настоящим чудом — у нас получилось что-то действительно клевое и волшебное. Дети верят нам — а пока мы придумывали, это волновало меня больше всего — примут ли они все это за настоящую сказку? Детей на самом деле не обманешь так просто, как кажется — вранье и халтура с ними прокатывают плохо, поэтому к каждой новой штуке для детей, будь то преподавание, пьеса или спектакль, я всегда подхожу с особой осторожностью. Мы сыграли 4 елки, впереди еще 14 (звучит даже страшно), и я понимаю помимо прочего, что у меня очень крутые талантливые друзья, на которых всегда можно положиться. Мы сделали это все вместе, даже умудрились не перессориться, и это вызывает у меня отдельный восторг. Надеюсь, мы сделаем что-то еще.

"Джой" защитился, и это отдельная радость. За два дня до защиты я почти полностью убедила себя в том, что это полное говно, поэтому меня поставили последней, монтаж — отстой, из-за БДТ я не успела его доделать, покрасить фильм не получалось несколько раз, все казалось совершенно ужасным и вдруг оказалось не таким уж плохим. Я смотрела, как смотрят его люди и думала только о том, что у меня получилось все-таки, видимо, сделать так, чтобы зрители испытали тот восторг, который в конце концов испытала от этих людей я. Это, наверно, главный критерий удачи. Я, конечно, хочу, чтобы фильм посмотрел еще кто-нибудь — но мне все же нужно еще кое-что доделать.

Все это время по вечерам мы периодически залипали на Майдхантера и поняли, что главный герой там совсем не похож на классического супергения — Юра сказал, что он просто доверяет себе больше, чем все остальные. Мне кажется, это очень круто и что это гораздо больше делает героя героем, чем любые суперспособности — у всех у нас проблемы с доверием себе иногда даже в мелочах. Хотелось бы научиться лучше слышать себя — от этого логичным образом иногда тебя лучше слышат и другие люди.

Новый год мы встретим с друзьями, однокурсниками и просто чуваками, которые нас понимают. У меня были очень разные новые года — от полного одиночества до совершенно дурацких неинтересных мне компаний, поэтому я очень рада, что на этот раз буду среди тех, кого люблю. Осталось приготовить салаты — это, конечно, самое главное.

Дни в БДТ подходят к концу — я рада, потому что ужасно вымоталась, последнее время мы снимали в каком-то нон-стоп режиме с утра до вечера, при этом в каких-то промежутках дня было невыносимо нечего делать, что выматывает всегда гораздо больше, чем любая активная съемка.
Опыт для меня был бесценный в том плане, что я всегда думала, что я хорошо работаю в команде, но оказалось, что это адский труд — умение слушать, уступать, переживать свои провалы на фоне чужих успехов и не пытаться подстроиться под чужой стиль. В начале это казалось мне невозможным, а ближе к концу стало нравиться — вместе придумывать монтаж, финал, дополнять отсутствующие куски, договариваться и т.д. Короче, в этом тоже что-то есть. Определенно, работать в одиночку я люблю гораздо больше, потому что вся невыносимость косяков все равно остается только на твоей совести и ты не испытываешь странного чувства стыда перед человеком, с которым работаешь — потому что если он снимает хорошо, ты тоже должен не проебаться, у вас же совместный фильм. Страх кого-то подвести — это вообще жуткая вещь на самом деле. Но при этом есть свои плюсы — например, удивительное чувство радости, когда ваши сюжеты перекликаются между собой и понятно, как их соединить (никто из нас не смог бы быть во всех этих местах одновременно).
К самому БДТ я больше не испытываю ненависти, но и любить его не начала — наверно, потому что не нашла там ничего близкого лично мне. В начале работы я разговаривала с Закой, и она посоветовала мне найти повод остаться в виде человека, и я всю дорогу искала этого человека — в веселых бутафорах, в забавном пожилом актере Ронисе, в Фабре, в бешеных продюсерах — но, к сожалению, не нашла. И тем не менее, у нас сложился какой-то небольшой сюжет и даже придумался финал.
Странное чувство испытываю от того, что вроде бы все это было так долго, а с другой стороны так быстро. Знаю, что вернувшись домой, довольно скоро захочу снова быть еще где-то. Но сейчас мне действительно хочется домой. Пишу диалоги для елки, которую мы ставим с Леней, Максимом и Юрой, хочу успеть где-то надыбать настоящую елку и в нашу квартиру и приготовить огромный таз оливье (банальность — частый ключ к простому счастью).
Мне, конечно, стало здесь ужасно страшно, что я больше ничего никогда не сниму (да и "Джой", я стала думать, не такое уж клевое кино) — но по факту, понятно, что не может быть так, чтобы каждый раз сразу везло. Я все-таки всегда верю в то, что все неслучайно — вот и БДТ, наверно, был сейчас для меня неслучайно. Надеюсь, что какие-то свои страхи я навсегда оставлю здесь и что-то новое получится у меня лучше — просто потому, что я попытаюсь начать из другого состояния.

Я поняла, что меня очень сильно пугает ограниченность времени в этом пространстве. Иногда оно захватывает меня — сегодня я попала на монтаж сцены к Трем Толстякам: ходить там без сопровождения запрещено — слишком опасно, висят огромные декорации большущего веса, свет, разные приборы, есть даже специальная команда "Головы!", которую может внезапно крикнуть оператор — в этот моменты все, кто занимается монтажом, должны подключить внутреннее зрение 360 градусов и активировать суперреакцию уворачиваться. Мне объяснили, что без привычки быстро научиться чувствовать, откуда что летит я не смогу, поэтому стоять можно там, там и там, а сюда — только за ручку, а туда вообще никогда. Я думаю, что через какое-то время можно было бы и туда и туда. Но нужно время, и соответсвенно время именно с этими людьми и именно на сцене. А я не уверена, что я хочу там снимать. Это очень красиво. Но что кроме этого — я не знаю.

Была в пошивочном цеху — Вера Николаевна перешивала корсет для соблазнительницы, которая была беременна и вот родила — распускала-распускала, а теперь все обратно зашивать. Там тихо играла попсовая музыка, строчили машинки — всего три человека. Я тихо ушла и опять потерялась — случайно попала на три этажа актерских гримерок. Попросила завтра пустить меня поснимать актеров — хз что из этого выйдет. Сегодня на лестнице встретила странного седого человека, который громко дышал и тянулся. Это было так странно, что я просто застыла и зачем-то спросила, могу ли я его снять. Он сказал, что его все время снимают, записывают, все это так мешает ему жить, он так устал (и так врал — было сразу понятно, что актер). Но я не стала к нему лезть. Просто отметила про себя, что общение с этими ребятами реально нелегкое дело.

Вечером понимала, что у меня есть какие-то траектории — могу пойти на сцену, могу к бутафорам, могу в пошивочный или повисеть у художников. Вместо этого я висела в служебном буфете, обхватив голову руками и паникуя — я не вижу никакой истории, вокруг которой можно было бы все это собрать. Может, все это вообще мишура, и мы сделаем что-то, когда наконец начнется кипиш в Фанерном театре, а если нет, и я просто так ничего и не придумаю? На чем остановиться? Как перестать бегать туда-сюда? Как найти здесь героя или хотя бы тему?

Помню, мне было ужасно одиноко однажды, когда собирали цирковой шатер — в самом начале в Балабаново, и я от этого чувства как-то очень хорошо сняла ту сборку — мне казалось, что у меня просто ничего больше нет кроме этой съемки, ничего и никого, только ночь, холод и шапито.
Эта сборка не вошла в финальный монтаж, но была чем-то важна для съемок — сложно даже сказать чем именно. В БДТ я тоже чувствую огромное одиночество. Но не могу найти съемок, которые помогли бы мне с ним справиться.

Начинать что-то новое ужасно сложно. Каждый раз кажется, что уже знаешь об этом — но что толку.

Утро начинается с мысли "блять опять в БДТ", но я уже привыкла вытаскивать себя из постели, проезжать несколько станций, брать по пути кофе за 80 рублей (мне нужна какая-то радость) и снова туда влезать. Сначала как всегда растерялась — в столярке что-то пилили, куда-то бегали, но что снимать было совершенно непонятно. Потом как-то скучковались вокруг барханов — художникам там надо создать барханы для нового спектакля, и это огромная проблема. Барханы утверждают, судя по всему, не первый месяц — количество, качество, плотность, материал. В художке стоит небольшой макет с этими самыми барханами — в порыве ярости технолог сегодня разметал их руками так, что чуть не попадали. В общем, очень нервная работа.

Пролезла на сцену, где получила пиздюлей от очередных неизвестных людей и вылезла от греха подальше — не знаю хорошо это или плохо и откуда у меня такая прыть, но всем кто наезжает на меня, успеваю очень быстро сообразить какой-то колкий саркастичный ответ (наверно, это не очень профессионально, но опять же мне нужная какая-то радость).

Пролезла к администраторам и договорилась с ними о часовом свидании в четверг, когда придут зрители — они долго не могли понять, зачем я хочу сидеть с ними час, а то и два, если может ничего не произойти, но в конце концов, к счастью, решили не понимать. Ругались на то, что присылают документалистов, которые не разбираются в том, как устроен театр. Я пожимала плечами — что-то да я об этом уже знаю.

Остаток дня пила с бутафорами коньячок под прекрасные споры о том, кто что читал и какая станция питерского метро открылась первой. Закорефанилась окончательно, даже дошла с ними до метро, уже понимая, что все-таки они не те герои, они — замечательная краска и прекрасные люди, но чтобы сделать тут фильм (или хотя бы что-то похожее), мне нужно что-то еще.

Поэтому завтра придется влезть в какое-нибудь новое место.
Будет монтаж какой-то моднейшей выставки — ну, авось.

Утро не задалось — сначала отменили монтаж выставки, которую я должна была снимать, затем — встречу с Могучим, которая тоже была запланирована. Иными словами, я осталась без конкретных задач в этом необъятном театре и погрузилась в отчаяние — представляла только кричащих теток и закрытые двери огромного здания и думала, как не хочу туда идти. Но жизнь уже научила, что идти надо — в самом отчаянном моменте часто происходит какой-то прорыв.

Минут пять стояла возле дверей дирекции (обожаю собираться с духом), потом зашла туда с широчайшей улыбкой и попросила пустить меня в какие-нибудь мастерские. Директор позвонила столярам (к гримерам и художникам сказала "не сегодня") и стала очень смешно меня описывать — "ну тут ходит у нас.. снимает.. Могучий, да, одобрено Могучим, нужен какой-то экшн". Короче, меня проводили к "экшену" — но я как всегда свернула не туда и попала к бутафорам, которые изнывали от скуки в понедельник, который для театра вообще выходной. Я изнывала от скуки тоже. Тут то мы и подружились.

На стене у бутафора Николая висел железный, смятый лично его руками Владимир Путин — я влюбилась. Николай рассказал мне сотню и одну историй из своей жизни и познакомил с другими бутафорами. Все вместе они познакомили меня с подпольной театральной курилкой (официально курить в театре нельзя нигде вообще, только снаружи). В курилке мужики-строители яростно спорили о допустимости порнографии в современном театре... Снимать я пока не снимала — я всегда сначала пытаюсь стать своей, но слушать это было музыкой для моих ушей после трех дней однообразных разжевываний величия Фанерного Театра.

Кололи ножом грецкие орехи с дачи Николая из Лужской области, обсуждали правила охоты (39 медведей убей, а на сорокового не иди — это уже твоя смерть), пили кофе и смотрели телек. Я подумала, что спустя три дня наконец нашла место в театре, где мне комфортно, а это уже какой-то успех.

Ушла оттуда впервые думая, что может что-то и получится — но точно не то, что одобрит руководство БДТ... Впрочем, какая разница, это уже детали.

За один день пересралась с половиной руководства БДТ (вторая половина меня еще просто не знает) из-за того, что снимала утилизацию декораций. Следить за рабочими, монтирующими огромные баннеры для фасада театра было скучновато, и не знаю какой реж не переключился бы на старичка, который на фоне раздолбанных манекенов с наслаждением херачил декорации палкой. Без задней мысли я перевела фокус на него, и тут понеслась: сначала на меня накричала вроде как главная по монтажным работам (я так точно и не поняла должность), после этого, так как я забыковала и стала требовать встречи с Могучим — со мной встретилась его зам (и без крика, но тоже меня отчитала). Я продолжала как баран просить уедиенции с худруком в святой уверенности (не знаю откуда она у меня), что он бы даже не обратил на это внимание — в конце концов он просил меня «поливать все», ну я и поливала, цепляясь за те крупицы интересного, которые пока обнаружила. Короче, дальше весь день все смотрели на меня с большим недовольством и подозрением и до кучи наругали, что не ношу футболку с надписью БДТ stuff.

Я околела на морозе, два часа ожидая поднятия несчастного баннера на общем плане (потому что на крышу меня тоже не пустили) и не отогрелась до сих пор — да и сняла, как не пыталась стоять ровно, с мелкой дрожью, мороз уже был, видимо, слишком глубоко.

Протусила две экскурсии по Фанерному театру — плюсы были в том, что я знала уже весь путь и смогла заранее выстроить прикольные кадры, минусы — в том, что все это фасадная хрень, а глубже пробраться за сегодня у меня так и не вышло. Надо куда-то лезть, иначе я начинаю впадать в депрессию — вяло пожевав луковые колечки в бургер кинге, потратила огромную для себя сумму на новый жесткий диск и дошик (повезло — по скидке) и вечером, стоя наконец под горячим душем, пыталась напомнить себе, что вообще-то мне все это нравится больше, чем что-либо в жизни — да, это опять сложно, да, опять я думаю, что меня никогда не примут, но я опять не в Москве, опять с камерой, опять что-то ищу — и если я облажаюсь, не дай бог, боже мой как страшно, если я облажаюсь здесь, я попробую в другом месте.