Борюсь с тотальным отсутствием личного пространства на этих съемках — одна из девочек, Аня, все время заглядывает мне через плечо или просто очень очень очень долго на меня смотрит без всякой цели (почему-то это сложнее всего), вторая, Кира, играет ангелочка и хочет, чтобы ее все время снимали, спрашивая каждый раз, когда я опускаю камеру — а почему?
В цирке я, конечно, была тем еще читером — иногда по полдня просто гуляла по городу, в котором мы стояли и рассматривала местных, а потом возвращалась к героям и чувствовала себя хорошо. Тут я понимаю, что мне надо выдержать намного больше и дольше, иначе все так и будет случаться только тогда, когда я ухожу. Но я представляю взгляд Ани и иногда сваливаю раньше, чем надо бы — такая тупая слабость. Раз в десять минут я, конечно, вспоминаю, что не понимаю, что снимаю и впадаю в состояние тяжелой паники. Но если анализировать Джой — когда мне вообще стало понятно? Я точно ненавидела их всех минимум две недели, еще месяц снимала совершенно другую историю, даже думала, что сбежавшая рысь — это финал, а потом вдруг все повернулось так, как повернулось.

Сегодня мы были в церкви, и в местном маленьком магазине лежали традиционные кипы бумажек — за усопших и за живых. Кира и Аня не знали, кого написать, а ведь все еще не так просто — была ли мама Киры крещеной? А мама Ани? А жив ее брат или умер? А те кто уснул, как мама — они уже не существуют? А как креститься? И Аня со всей силы тянула голову Киры вниз, заставляя сделать поклон перед иконой, просто потому, что она уже знает как, а Кира еще нет.

Они спросили меня, почему я не молюсь, и я пожала плечами — подумала, что сама себе объясняла бы это слишком долго, не то что им. Верю ли я во что-то и если да, то во что? Но что мне нравится в детях, так это то, как быстро они забывают о чем-то, если ты становишься слишком серьезным — не очень то и хотелось. В конце концов за церковью оказались бараны и гуси — что может быть интереснее.

И я просто пошла за ними — и как-то тоже быстро забыла.