Мы пишем сейчас проект про эмиграцию, который, если честно, как никогда проверяет меня на прочность. Полгода назад я бы сказала, что единственное, что я знаю наверняка, так это что я классный сценарист — все остальное неочевидно, но тут мой фундамент. Но этот полный метр меня абсолютно искорежил, потому что, как мне мудро заметил муж, когда я в очередной раз ныла, что мы переписываем пятый или шестой по счету тритмент с нуля в попытках уточнить концепцию, я никогда не писала ничего настолько интимного для кино.

Я сначала подумала, какая ерунда, я же всегда пишу только о личном. Но по степени болезненности ближайшее, что я делала — "Семью восемь", а это пьеса, то есть возможность гораздо более прямо и просто высказать все, что внутри. Кино, конечно, искусство гораздо более tricky, тут не получится обойтись огромными монологами от первого лица, объяснить хочется совсем другими способами, и при этом хотелось бы влезать в хронометраж.

Мы пишем историю, максимально близкую к моей личной и я сталкиваюсь помимо драматургических вопросов, соответственно, просто со своими собственными. Половину времени, например, меня волнует вопрос, можем ли мы вообще ощущать сочувствие к российскому эмигранту? Потому что меня саму очень сильно съедало ощущение, что я не имею право на боль в мире, где люди убегают из-под бомб, тем более по вине моей страны. Я не имею право на горе по своей потерянной жизни, по друзьям, с которыми мы оказались оторваны друг от друга, по связям, которые истончились и почти исчезли, по карьере, по будущему, которое не было окутано таким туманом. Теперь я отказываю в этом праве своей героине, хотя вероятно, эта невозможность дать себе отгоревать свое прошлое, конечно, и есть важная часть истории, если я хочу рассказать об эмиграции так, как ее прошла (прохожу) я.

Наверно, еще это немного похоже на процесс создания дока о себе — я снимала такой в качестве курсовой для Разбежкиной. Помню, что самой тяжелой частью был отсмотр материала, где тебе приходится очень много смотреть на себя (что вообще не является приятным занятием, мягко говоря). А потом внезапно после мучительных часов, проведенных за отсмотром этого материала, я перестала воспринимать себя как себя и начала видеть отдельного героя. Герою было гораздо проще позволить быть глупым, уязвимым, странным — и материал наконец позволил мне найти свой каркас, почувствовать опору в простой драматургической конструкции, которая в нем нашлась. Думаю, что в сегодняшней работе эффект нужен похожий, только я работаю не с готовым ограниченным видеоматериалом, а с собственной головой за последние несколько лет — а это, конечно, нефиговое количество прожитых эмоций.
Но мы, конечно, и с этим справимся.