Книги. Конспекты. Курьезности

· Для ДНР акцент сделан на экономическом восстановлении и инфраструктурном развитии. Высокая сплоченность и централизация элитной сети, а также глубокая встроенность в федеральные патрональные сети (особенно через фигуру М.Ш. Хуснуллина) позволяют региону эффективно лоббировать ресурсы и концентрироваться на экономических задачах.

Таким образом, сетевое моделирование демонстрирует, что федеральный центр реализует дифференцированную стратегию интеграции, учитывая различный институциональный и кадровый потенциал новых субъектов. Конфигурация сети связей губернатора является одновременно и результатом предыдущего развития, и фактором, определяющим будущую траекторию интеграции региона в российскую систему управления.

· Связи (грани): Совместное участие акторов в каком-либо мероприятии, зафиксированное в новостях. Это подход, в отличие от биографического анализа, фокусируется на реальных взаимодействиях.
· Ограничение метода: Редкие личные встречи с самыми высокостатусными федеральными «патронами» могут быть недоучтены по сравнению с более частыми оперативными контактами. Однако для задач исследования это не считается критичным, так как частота взаимодействий с любыми федеральными акторами сама по себе является важным показателем.
· Анализируемые метрики: Плотность сети, средняя длина пути, диаметр, коэффициент кластеризации, модулярность (для выявления сообществ внутри сети).

5. Результаты анализа и сравнение сетей

Анализ проводится в два этапа: сначала сравниваются внутрирегиональные сети, затем — общие сети, включающие связи с федеральным центром и другими регионами.

5.1. Сравнение внутрирегиональных политических сетей

Результаты показывают кардинальные различия между двумя сетями. Сеть главы ДНР Д. Пушилина характеризуется как значительно более сплоченная и централизованная по сравнению с сетью губернатора Херсонской области В. Сальдо.

Параметр ДНР (Д. Пушилин) Херсонская обл. (В. Сальдо)
Конфигурация Моноцентричная, сконцентрирована на лидере. Почти нет независимых сообществ. Фрагментированная, с несколькими центрами влияния.
Плотность 0,2 (в 20 раз выше) 0,01
Средняя длина пути 1,8 (короче, коммуникация быстрее) 2,4
Диаметр сети 2 (максимальная дистанция между акторами) 4
Коэфф. кластеризации 0,738 (выше, элита более сплоченная) 0,589
Число сообществ 2 5

Эти различия интерпретируются следующим образом:

· ДНР: Высокая плотность и централизация вокруг Д. Пушилина свидетельствуют о большем потенциале мобилизации ресурсов, эффективности управления и противостояния кризисам.
· Херсонская область: Низкая сплоченность и наличие множества сообществ указывают на слабость позиции губернатора и разобщенность элиты.

Автор предполагает, что такая конфигурация в ДНР является результатом более длительного процесса институционального строительства и долгого пребывания Д. Пушилина у власти (с 2018 г.), в то время как В. Сальдо возглавил область только в 2022 году.

5.2. Сравнение общих политических сетей (с участием федеральных и региональных акторов)

На втором этапе в сети добавляются представители федеральной элиты и других регионов. Анализ выявляет большую степень интеграции ДНР в общероссийские управленческие сети.

Параметр ДНР (Д. Пушилин) Херсонская обл. (В. Сальдо)
Размер сети 123 узла 84 узла
Состав сети 22% внутрирегиональные, 32,5% другие регионы, 45,5% федеральные акторы. 31% внутрирегиональные, 31% другие регионы, 38% федеральные акторы.
Число связей 520 218
Ключевые фигуры (федеральные) Ярко выражен М.Ш. Хуснуллин (вице-премьер, курирующий восстановление) и другие высокостатусные акторы. Связи с федеральными акторами есть, но сеть менее интегрирована.

Ключевые выводы из этого сравнения:

1. Неравномерность интеграции: Элиты разных новых регионов интегрируются в систему с разной скоростью и глубиной. ДНР значительно опережает Херсонскую область по степени включенности в федеральные сети.
2. Связь с институтом шефства: Подтверждается гипотеза о том, что большая включенность в федеральные сети коррелирует с большим объемом межрегиональной поддержки. Сеть главы ДНР включает 40 акторов из других регионов, а губернатора Херсонской области — 26. Это значит, что встроенность в федеральные патрональные сети дает региону преимущества в привлечении поддержки от других субъектов.

6. Интерпретация и итоговые выводы

В заключительной части статьи обобщаются результаты и дается интерпретация различной сетевой конфигурации.

Главный вывод касается разных приоритетов в интеграции двух регионов:

· Для Херсонской области на первый план выходит политическая интеграция. Низкая сплоченность элит и относительно слабая позиция губернатора требуют первоочередного внимания к выстраиванию властной вертикали и политических институтов.

Статья посвящена анализу процесса интеграции новых субъектов Российской Федерации (ДНР, ЛНР, Запорожской и Херсонской областей), вошедших в состав страны 30 сентября 2022 года. Автор исходит из того, что ключевой задачей является не только экономическое и правовое включение этих территорий, но и встраивание их региональных политических элит в многоуровневую систему управления Россией.

Центральная исследовательская задача — изучить, как именно региональные элиты новых субъектов интегрируются в федеральную систему через призму сетевого политического управления. Под этим термином, вслед за Л.В. Сморгуновым, понимается сложная и устойчивая структура взаимодействий между акторами разного уровня, основанная на доверии, обмене ресурсами и взаимной зависимости.

Автор утверждает, что экстраординарный характер ситуации (высокая неопределенность, риски) делает сетевой подход особенно уместным для анализа.

2. Обоснование выбора случаев: ДНР и Херсонская область

Для сравнительного анализа выбраны два региона — Донецкая Народная Республика (ДНР) и Херсонская область. Этот выбор обоснован несколькими факторами:

· Разный институциональный опыт: ДНР к моменту включения в РФ уже длительное время существовала как образование с собственными органами власти, что создает иную стартовую базу по сравнению с Херсонской областью, не имевшей такого опыта.
· Разный административный и ресурсный потенциал:
· ДНР — регион с более высокой бюджетной самостоятельностью (34% доходов — налоговые и неналоговые поступления) и большим объемом поддержки от других регионов-шефов (27 регионов).
· Херсонская область — регион с очень низкой бюджетной самостоятельностью (лишь 24% — собственные доходы, 76% — безвозмездные поступления из федерального центра) и наименьшим количеством регионов-шефов (всего 7).
· Сопоставимость контроля над территорией: Оба региона контролируют примерно 70% своей территории (в отличие от ЛНР, которая контролируется почти полностью), что делает сравнение более корректным.

Автор выдвигает гипотезу, что масштаб поддержки регионов-шефов и уровень встроенности в федеральные сети взаимосвязаны, и эта связь будет проверяться в ходе анализа.

3. Теоретическая рамка: патрональная политика и сетевой анализ

Статья опирается на теорию патрональной политики и концепцию принципал-агентских (патрон-клиентских) отношений в вертикально-иерархической российской системе управления.

Ключевые тезисы теоретической части:

· В централизованной системе России федеральный центр выступает принципалом (патроном), а регионы — агентами (клиентами).
· Фигура губернатора является центральной. Его задача — не только управлять регионом, но и встроиться в федеральные патрональные сети в качестве надежного «субпатрона», а также выстроить собственную внутрирегиональную сеть влияния.
· При интеграции новых регионов в условиях высокой неопределенности патрональные связи становятся ключевым механизмом контроля. Федеральный центр заинтересован вкладывать больше ресурсов в те регионы, чьи главы демонстрируют лояльность и способность эффективно управлять своей внутрирегиональной сетью.
· Сплоченность и конфигурация внутрирегиональной элитной сети рассматриваются как индикатор управляемости региона и его потенциала для интеграции. Предполагается, что более сплоченная и централизованная на губернаторе сеть будет в более выгодном положении.

4. Методология исследования

Для анализа используется анализ социальных сетей (Social Network Analysis — SNA).

· Временные рамки: 2024 год.
· Источник данных: Официальные новостные сообщения с сайтов глав ДНР и Херсонской области о встречах, совещаниях и совместных мероприятиях.
· Определение узлов и связей:
· Узлы (акторы): Формальные политические фигуры — главы регионов, члены правительств, федеральные министры, руководители агентств и представители других регионов.

Федосейкин Д. И. Особенности сетевой конфигурации региональной политической элиты в процессе интеграции новых субъектов Российской Федерации (на примере ДНР и Херсонской области) // Политическая наука. 2025. № 3. С. 299–320

Далее, предложенная типология, при всей её элегантности, не лишена уязвимых мест. На практике границы между формами скуки могут быть размыты: ситуативно-зависимая хроническая скука, длящаяся годами, закономерно трансформируется в индивидуально-зависимую, интериоризуется, меняя личность (на что косвенно указывает и сам автор, говоря о «профундной» стадии). Можно ли в таких случаях однозначно разделить «внешнюю» и «внутреннюю» причину? Этот вопрос остаётся открытым. Равным образом, концепция «функциональности» скуки, хотя и убедительно аргументированная с эволюционной точки зрения, на феноменологическом уровне может показаться спорной: человек в тисках острейшего taedium vitae едва ли способен воспринять свою муку как «удобную боль» и адаптивный сигнал. Автор, впрочем, и не утверждает, что в момент переживания скука ощущается как благо; речь идёт о её объективной функции, подобно тому как лихорадка объективно функциональна, хотя субъективно неприятна.

Наконец, заключительная глава о «предыстории» скуки — яркий, но рискованный ход. Сам автор признаёт её спекулятивный характер и невозможность верификации. Для многих читателей-эмпириков этот нарратив может показаться чужеродным элементом в книге, в целом ориентированной на строгий исторический анализ. Тем не менее, в рамках континентальной философской традиции, к которой принадлежит Рос Веласко, подобные «рациональные мифы» (Блюменберг) вполне легитимны как способ артикуляции фундаментальных антропологических гипотез, не поддающихся прямой эмпирической проверке.

Вклад и значение

Главная заслуга книги — восстановление исторической глубины и сложности феномена, который современная психология нередко склонна редуцировать к «дефициту дофамина» или «когнитивной ошибке». Рос Веласко убедительно показывает, что скука — это культурно и исторически нагруженный конструкт, и любые попытки её универсального определения без учёта этой нагруженности обречены на неполноту. Книга представляет собой необходимый корректив к тенденции естественнонаучной аннексии темы: она возвращает в поле зрения философскую, теологическую и литературную традиции, демонстрируя их неразрывную связь с сегодняшними лабораторными исследованиями.

Особую ценность работа представляет для формирующегося междисциплинарного поля boredom studies. Она задаёт высокую планку исторической эрудиции и теоретической рефлексии и может служить своеобразным «Введением в специальность» для нового поколения исследователей. Выдвинутая автором концепция скуки как реактивного, сигнального феномена имеет также практические импликации для психотерапии и социальной политики, предлагая альтернативу как таблетированию симптома, так и бездумному восхвалению «цифрового детокса».

Заключение

«Болезнь скуки» — это выдающийся синтетический труд, в котором историческая панорама сочетается с острой теоретической полемикой. Это не просто история одной эмоции, но и амбициозная попытка через её призму переосмыслить фундаментальные аспекты человеческого бытия: соотношение свободы и необходимости, комфорта и развития, патологии и нормы. Книга Хосефы Рос Веласко будет интересна не только специалистам по истории идей, философам, психологам и психиатрам, но и всякому вдумчивому читателю, который хоть раз задавался вопросом: почему нам бывает так невыносимо скучно и что с этим делать. Настоящее издание, без сомнения, станет одним из ключевых ориентиров в изучении скуки на многие годы вперёд.

Рос Веласко предупреждает: фармакологическое «лечение» ситуативно-зависимой хронической скуки (например, вызванной угнетающими социальными условиями) есть не что иное, как подавление симптома, оставляющее реальную патологию — дисфункциональную среду — без внимания.

Седьмая глава, «Благо скуки во внеморальном (и внемедицинском) смысле», — философская кульминация книги. Здесь автор разворачивает свою позитивную программу, основываясь на идеях Блюменберга об адаптивной функции скуки. Скука сравнивается с физической болью: она неприятна, но необходима для выживания и развития, поскольку сигнализирует о необходимости перемен и не даёт живой системе впасть в смертельное окостенение. Рос Веласко полемизирует с Хайдеггером, который считал функциональной лишь глубинную экзистенциальную скуку, и настаивает, что именно простая, преходящая скука выполняет важнейшую регуляторную функцию, побуждая к непрерывному поиску новизны и смысла. Вместе с тем автор скептически оценивает современную популяризацию «пользы скуки» для творчества, указывая на то, что в эпоху алгоритмического потребления контента ответы на скуку стали механическими и не ведут к подлинной саморефлексии. Ключевой вывод: нужно не избегать скуки и не героизировать её, а учиться её «терпеть» — то есть аналитически выдерживать, чтобы дать себе пространство для осознанного, а не автоматического выбора.

Наконец, восьмая глава, «Назад к истокам: патологическая предыстория скуки», представляет собой смелую спекулятивную реконструкцию. Опираясь на неопубликованные заметки Блюменберга, Рос Веласко рисует картину возникновения скуки в доисторических человеческих сообществах. Согласно этой гипотезе, именно «слабые» члены группы — не охотники, а те, кто оставался в лагере, — первыми столкнулись со сверхадаптацией к комфорту и, как следствие, со скукой. Их попытки справиться с ней (рассказывание историй, создание изображений, игра) могли стать двигателем первой культурной революции — возникновения символического мышления и искусства. Эта финальная глава, откровенно гипотетичная, служит яркой иллюстрацией центрального тезиса автора: способность скучать и реагировать на скуку является антропологически конститутивной чертой человека.

Критическая оценка

Сильные стороны монографии несомненны. Во-первых, это подлинная междисциплинарность. Автор свободно оперирует источниками на древнегреческом, латыни, французском, немецком, английском и испанском языках, объединяя в своём анализе философию, теологию, историю литературы, социологию и нейронауку. Книга являет собой образец того, как гуманитарная эрудиция может обогатить и скорректировать естественнонаучные подходы, не впадая при этом в антисциентизм. Во-вторых, авторская типология скуки — простое, но мощное аналитическое орудие, которое позволяет навести порядок в терминологическом хаосе, царящем в boredom studies. Различение ситуативной, ситуативно-хронической, индивидуально-хронической и экзистенциальной форм придаёт книге внутреннюю стройность и обладает несомненным эвристическим потенциалом для будущих эмпирических исследований. В-третьих, критическая позиция Рос Веласко в отношении медикализации представляет собой важный и своевременный вклад в дискуссию о границах психиатрической экспансии, перекликающийся с аргументами Аллена Фрэнсиса и других критиков DSM.

Однако некоторые аспекты работы вызывают вопросы. Прежде всего, масштаб замысла неизбежно ведёт к неравномерности проработки отдельных эпох. Античности и Средневековью уделено поистине микроскопическое внимание, тогда как XX–XXI века, при всём обилии материала, изложены более пунктирно; подробный обзор современной когнитивной психологии и нейровизуализационных исследований может показаться читателю, не знакомому с этой областью, перегруженным именами и аббревиатурами шкал. В главе VI авторский голос временами почти исчезает, уступая место добросовестному, но несколько суховатому реферату.

Ацедия — это не просто лень или уныние; это «бес полуденный», вселяющий в монаха отвращение к келье, к молитве, к самой жизни. Автор справедливо отмечает медицинскую наблюдательность средневековых богословов: они фиксируют целый спектр психосоматических симптомов — от тревоги и умственного паралича до озноба и головных болей. Важнейший теоретический сдвиг, произошедший в схоластике, — перемещение источника ацедии из внешних обстоятельств в самого субъекта. Грех уныния становится изъяном воли, предвестником будущих диагнозов «эндогенной депрессии».

Третья глава, «Желчь меланхолического гения и ненасытность интеллектуалов Просвещения», описывает ренессансную «натурализацию» скуки. Ацедия перекодируется в меланхолию — болезнь, вызванную избытком чёрной желчи. Этот ход, как тонко подмечает автор, снимал с индивида моральную ответственность, переводя проблему в медицинскую плоскость. Но одновременно происходила и реабилитация: благодаря Марсилио Фичино меланхолия стала атрибутом гениальности. Однако Просвещение и, главное, протестантская этика с её культом продуктивности вновь превратили праздность и скуку в объект жёсткого морального осуждения. Рос Веласко прочерчивает прямую линию от Кальвина к «холерическим» интеллектуалам-капиталистам вроде Вольтера и Дидро, которые видели в скуке угрозу производительности, подлежащую искоренению непрерывным трудом. Диалектика «меланхолического гения» и «капиталистического невротика» — одна из самых оригинальных и эвристичных идей книги.

Четвёртая глава, «Mal du siècle: метафоры и клинические случаи скуки как болезни», — самая литературоцентричная и насыщенная. Автор демонстрирует, как в XIX веке метафора скуки-болезни, разработанная романтиками и символистами, буквально породила клинический диагноз. Блестяще проанализировано рождение ключевых терминов — французского ennui (от лат. inodiare — ненавидеть) и британского spleen (от греч. σπλήν — селезёнка). Особую ценность представляет разбор литературных «историй болезни»: Оберман Сенанкура, Рене Шатобриана, Эмма Бовари Флобера, сплин Бодлера. Рос Веласко убедительно показывает, что именно эти художественные типы стали материалом для первых психиатрических классификаций скуки в работах Эскироля, Тардье и других врачей. Литература и медицина образовали замкнутую петлю взаимовлияний, в которой вымышленные персонажи трактовались как реальные клинические случаи.

Пятая глава, «Болезненное и патологическое поведение на фоне демократизации скуки», посвящена рубежу XIX–XX веков. Скука, бывшая привилегией аристократии, стала уделом пролетариата — по иронии судьбы, как результат борьбы за сокращение рабочего дня. Рос Веласко вслед за Лефевром и Зиммелем описывает парадокс: индустрия массовых развлечений, призванная избавить от скуки, лишь усугубляет её, порождая стандартизированные, пассивные формы досуга и, как следствие, ещё более глубокую экзистенциальную пустоту. Бунт против этой пустоты принимает разрушительные формы: от увлечения насилием и войной (Валери и Жид) до эпидемии суицидов. Здесь же анализируются ранние психоаналитические трактовки (Фенихель, Берглер), в которых скука окончательно превращается в самостоятельную нозологическую единицу — «алисозис».

Шестая глава, «Современные характеристики скуки в психологии и психиатрии», представляет собой развёрнутый историографический обзор научных подходов XX — начала XXI века. Читатель проведён через все ключевые парадигмы: от гипотезы активации (arousal hypothesis) к теории потока Чиксентмихайи и когнитивным моделям. Особое внимание уделено разработке психометрических шкал (прежде всего Boredom Proneness Scale) и современным нейропсихологическим исследованиям (работы группы Джона Иствуда и Джеймса Данкерта), которые связывают скуку с дефолтной сетью мозга и передней островковой долей. Однако глава не ограничивается апологетикой нейронауки. Напротив, автор завершает её острой критикой медикализации скуки.

Josefa Ros Velasco. The Disease of Boredom: From Ancient Philosophy to Modern Psychology. Princeton University Press, 2026. 248 pp.

Скука долгое время оставалась маргинальной темой в гуманитарных и социальных науках, несмотря на свою тотальную распространённость и глубину экзистенциальных последствий. В последние годы, впрочем, наблюдается взрывной рост исследовательского интереса к этому феномену, ознаменовавшийся созданием Международного общества исследований скуки (International Society of Boredom Studies) в 2021 году и выходом ряда знаковых монографий. Книга Хосефы Рос Веласко, одного из основателей упомянутого общества, представляет собой масштабный историко-теоретический труд, претендующий на целостное осмысление феномена скуки в западной культуре — от античных истоков до новейших нейропсихологических изысканий.

Цель автора — не просто каталогизировать представления о скуке, но показать, каким образом она конструировалась как «болезнь» в философском, теологическом, литературном и медицинском дискурсах, и предложить альтернативный, функциональный взгляд на этот мучительный, но, возможно, необходимый компонент человеческого существования. Центральный тезис книги: скука почти никогда не является болезнью в строго клиническом смысле, а представляет собой симптом, сигнализирующий о неблагополучии — либо внутри нас, либо вовне. Проблема возникает лишь тогда, когда скука хронифицируется, а человек или среда, её породившая, не допускают осмысленного действия и выхода.

Рецензируемая работа выделяется энциклопедическим охватом, методологической строгостью и смелой, полемичной позицией. Её перевод на английский язык, выполненный Кайлом Розеном, открывает книгу для широкой международной аудитории, и это событие заслуживает самого пристального внимания.

Структура и основное содержание

Книга состоит из восьми глав, выстроенных хронологически, но каждая из которых решает и самостоятельную теоретическую задачу. Уже во введении Рос Веласко формулирует собственную типологию скуки, которая служит аналитической рамкой для всего последующего изложения. Она различает четыре формы: (1) ситуативную и преходящую скуку — адаптивный сигнал, побуждающий сменить занятие; (2) ситуативно-зависимую хроническую скуку, возникающую, когда индивид заперт в невыносимой, но неизменной среде; (3) индивидуально-зависимую хроническую скуку, коренящуюся в самом субъекте, его неспособности находить смысл и интерес; и наконец, (4) глубинную (экзистенциальную) скуку — тотальную усталость от жизни, паралич всех устремлений. Эта четырехчастная модель не просто описательна: она служит инструментом различения функциональных и дисфункциональных состояний, что в дальнейшем позволяет автору критически оценивать те или иные исторические и клинические подходы.

Первая глава, «Скука между пороком и добродетелью в Античности», посвящена парадоксу: почему греки и римляне, несомненно испытывавшие то, что мы сейчас называем скукой, так редко о ней писали? Рос Веласко убедительно показывает, что в классическом афинском полисе признание в скуке было бы равносильно признанию в асоциальном поведении, отказе от гражданского долга. Лишь с закатом полисной морали, с расцветом эпикуреизма и, особенно, в Римской империи, где досуг стал массовым явлением, появляются первые развёрнутые описания taedium vitae. Анализ текстов Лукреция, Горация и, в особенности, Сенеки позволяет автору продемонстрировать, что уже в античности различали мимолётную скуку, хроническую тоску от пресыщения и экзистенциальное отвращение к жизни, способное вести к суициду. Параграф, посвящённый Сенеке, — один из сильнейших в главе: здесь скука впервые предстаёт как «болезнь души», требующая философского врачевания.

Вторая глава, «Ацедия как болезнь души (и тела) в средневековом христианстве», исследует, вероятно, самую мрачную страницу в истории скуки. Рос Веласко скрупулёзно восстанавливает генеалогию понятия acedia — от раннехристианских отцов-пустынников (Евагрий Понтийский, Иоанн Кассиан) до его финальной кодификации у Фомы Аквинского.

· Страны Балтии (Латвия, Литва, Эстония): Их лидерство объясняется устойчивой демократизацией, институционализацией парламентов и влиянием интеграции в ЕС, которая стимулировала прозрачность процедур.
· Грузия, Украина, Кыргызстан: Высокие баллы этих стран связаны с наличием конкурентной политической среды и сильных оппозиционных фракций, которые используют бюджетный процесс для контроля над исполнительной властью.
· Аутсайдеры (Низкие показатели индекса):
· Туркменистан, Беларусь, Таджикистан, Молдова, Узбекистан: Низкие баллы отражают консолидацию власти у исполнительных органов, слабую институционализацию парламентов и их политическую зависимость от правящей элиты. Парламенты здесь часто обладают лишь формальными полномочиями, не имея ни независимой экспертизы, ни реальных рычагов влияния.

Анализ по отдельным критериям выявил следующие детали:

1. Формальные vs. Реальные полномочия по поправкам: Многие парламенты (например, в Казахстане, Узбекистане, Армении) имеют формально широкие права изменять бюджет, но на практике это право ограничено необходимостью получать заключение или согласие правительства, что сводит его к формальности.
2. Практика "временного бюджета": Почти во всех странах региона (кроме Туркменистана) при непринятии нового бюджета автоматически продолжает действовать бюджет предыдущего года. Авторы интерпретируют это как заимствованную авторитарную практику, которая лишает парламент важного рычага давления на правительство.
3. Внебюджетные фонды: Во всех странах существуют неподконтрольные парламенту резервные фонды. В ресурсозависимых экономиках (Азербайджан, Казахстан, Туркменистан) они аккумулируют огромные средства от продажи полезных ископаемых, что выводит значительную часть государственных финансов из-под парламентского контроля.
4. Ограниченное время на обсуждение: Ни в одной из рассмотренных стран парламент не имеет на рассмотрение бюджета более трех месяцев.
5. Роль комитетов: Во всех странах есть бюджетный комитет, но его реальная роль разнится: от центрального координирующего органа (Латвия, Россия) до единственного и изолированного участника процесса.
6. Доступ к информации: Независимая бюджетная экспертиза для парламента существует только в странах Балтии и Грузии. В остальных случаях депутаты вынуждены полагаться на данные, предоставленные правительством.

Отдельно авторы отмечают парадоксальный случай Кыргызстана, который получил высокий формальный балл. Это, по их мнению, свидетельствует о расхождении между формальными институтами и реальностью: неформальные механизмы принятия решений нивелируют прописанные в законе полномочия парламента.

Заключение и основные выводы

Исследование показало, что парламентское влияние на бюджетный процесс в постсоветских странах крайне неоднородно и определяется тремя основными факторами:

1. Тип политического режима и степень конкуренции: Конкурентные системы создают условия для реального, а не формального участия парламента в распределении финансов.
2. Степень институционализации парламентов: Зрелые, независимые парламенты с развитой внутренней структурой (как в странах Балтии) способны эффективно контролировать бюджет.
3. Международный контекст: Интеграционные процессы (вступление в ЕС) и внешнее давление способствуют повышению прозрачности и усилению роли законодательной власти.

Авторы подчеркивают, что разработанный ими индекс представляет собой моментальный "срез" текущего состояния институтов и не предназначен для анализа их эволюции во времени. Главный же вывод заключается в том, что даже при наличии схожих формальных полномочий их практическая реализация часто блокируется доминированием исполнительной власти, отсутствием независимой экспертизы и развитыми неформальными практиками принятия решений.

Статья посвящена сравнительному анализу роли законодательной (парламентов) и исполнительной (правительств, президентов) ветвей власти в бюджетном процессе пятнадцати постсоветских стран. Авторы исходят из того, что бюджетный процесс — это не просто техническая процедура, а арена политической борьбы, где происходит перераспределение государственных ресурсов и где наиболее ярко проявляется реальный баланс сил в государстве.

Постсоветские страны выбраны в качестве объекта исследования, поскольку, несмотря на общее институциональное наследие (советскую плановую, высокоцентрализованную бюджетную систему), за почти 35 лет независимости они сформировали устойчивые, но крайне разнообразные модели политических режимов. Это разнообразие делает их идеальной площадкой для сравнения. Авторы ставят перед собой задачу выявить и измерить эти различия, чтобы показать, что роль парламентов в регионе не всегда маргинальна, как часто принято считать, и может быть эмпирически оценена.

2. Методологическая основа: Индекс бюджетных полномочий

Для проведения анализа авторы адаптировали и модифицировали Индекс бюджетных полномочий (Index of Legislative Budget Institutions), разработанный Йоахимом Венером и дополненный Ч. Кимом. Индекс позволяет количественно оценить институциональный вес парламента относительно исполнительной власти на разных стадиях бюджетного цикла. Он состоит из шести ключевых параметров:

1. Полномочия по внесению поправок в бюджет: Оценивается, насколько парламент может менять предложенный правительством проект бюджета. Варианты варьируются от неограниченных прав до полного их отсутствия или обязательного согласования с правительством.
2. Последствия непринятия бюджета: Анализируется, что происходит, если парламент не утверждает бюджет вовремя. Если автоматически вступает в силу проект правительства, это ослабляет позиции парламента. Если же финансирование государства прекращается, это, напротив, дает парламенту мощный рычаг давления.
3. Гибкость исполнительной власти при исполнении бюджета: Оценивается степень свободы правительства перераспределять средства между статьями, использовать дополнительные доходы или урезать расходы без одобрения парламента уже после утверждения бюджета. Наличие внебюджетных резервных фондов, неподконтрольных парламенту, является важным индикатором.
4. Время на рассмотрение бюджета: Длительность периода, который закон и практика отводят парламенту на анализ и обсуждение проекта бюджета. Считается, что для детального изучения необходимо не менее трех месяцев.
5. Возможности профильных комитетов: Изучаются роль и влияние парламентского комитета по бюджету и его координация с другими отраслевыми комитетами.
6. Доступ к независимой бюджетной информации: Определяется, есть ли у парламента доступ к независимым экспертно-аналитическим центрам для альтернативной оценки правительственных расчетов, или же он вынужден полагаться только на данные исполнительной власти.

Важно отметить, что индекс фокусируется на формальных институтах и не включает такие факторы, как лоббизм, уровень партийной конкуренции или неформальные практики, хотя авторы признают их значимость.

3. Источники данных и методика расчета

Для заполнения индекса использовались три ключевых источника:

· Опрос открытости бюджета (Open Budget Survey) от International Budget Partnership.
· База данных Межпарламентского союза (IPU).
· Национальные нормативно-правовые акты и официальные документы стран, особенно для тех, которые не были охвачены последними раундами OBS.

Итоговое значение индекса для каждой страны рассчитывалось путем суммирования баллов по всем шести категориям.

4. Результаты сравнительного анализа

Эмпирические расчеты показали значительную вариативность в соотношении сил между ветвями власти в постсоветских странах.

· Лидеры по влиянию парламента (Высокие показатели индекса):

Федосейкин Д. И., Помигуев И. А.
Роль исполнительной и законодательной ветвей власти в бюджетном процессе постсоветских стран: опыт сравнительного исследования
Вестник Пермского университета. Серия: Политология. 2025. Т. 19. № 4. С. 64–73

Анализ показал, что подушевые поступления от местных налогов (земельный и имущественный) в период с 2012 по 2023 год выросли как в укрупнённых, так и в неукрупнённых общинах. Ключевой вывод заключается в том, что сам факт укрупнения оказал незначительное влияние на этот рост. Увеличение налоговых поступлений было обусловлено макроэкономическими и административными факторами, одинаково действовавшими на все общины:

· Улучшение налогового администрирования: Более эффективный сбор накопленных налоговых задолженностей прошлых лет.
· Изменение налогового законодательства: Реформа 2020 года, которая установила единый налог на недвижимость с поэтапным ростом ставок, приблизив кадастровую стоимость к рыночной.
· Рост поступлений от налога на транспортные средства: Связанный с резким увеличением импорта автомобилей в Армению, чему способствовали таможенные льготы на электромобили и использование страны как транзитного хаба для авторынка.

Провал 2020 года в налоговых сборах объясняется влиянием пандемии COVID-19 и конфликта в Нагорном Карабахе. Поскольку укрупнённые общины не получили права на сбор новых видов налогов (например, части подоходного налога или налога на прибыль из госбюджета), их доходная база качественно не изменилась, и разница в налоговых показателях между двумя группами общин Лори была минимальной.

Динамика и структура подушевых расходов

В отличие от налогов, в расходах после укрупнения произошли кардинальные изменения.

· Резкий рост общих расходов: В укрупнённых общинах подушевые расходы после 2017 года взлетели многократно. В неукрупнённых общинах этот показатель с трудом достигал 30 000 драмов на человека, тогда как в укрупнённых он превысил 100 000 драмов. К 2023 году по сравнению с 2017 годом подушевые расходы выросли в Степанаване на 144%, в Гюлагараке — на 187%, а в Лори Берд — на 250%.
· Структурный сдвиг в пользу капитальных расходов: До укрупнения более 90% расходов составляли текущие (административные) затраты на содержание аппарата. После укрупнения доля капитальных расходов резко выросла. В 2023 году она составила 39,4% в Степанаване, 43,3% в Гюлагараке и рекордные 69,6% в Лори Берд.

Этот рост был напрямую обеспечен государственными субвенционными программами. Доля субвенций в общих доходах общин значительно увеличилась: с 12% до 62% в Лори Берд, с 0% до 23% в Гюлагараке и с 12% до 37% в Степанаване. Таким образом, укрупнение позволило, консолидировав ресурсы, готовить более качественные заявки и привлекать значительные средства из госбюджета на строительство дорог, систем водоснабжения и дошкольных учреждений.

Исследование приходит к нескольким ключевым заключениям:

1. Финансовая автономия не укрепилась. Основная цель концепции укрупнения — повышение финансовой самостоятельности общин — не была достигнута. Напротив, индекс децентрализации доходов снизился, что свидетельствует об усилении зависимости от государственного бюджета.
2. Укрупнение не повлияло на рост налогов. Административно-территориальная реформа не сопровождалась фискальной децентрализацией (передачей на местный уровень новых источников доходов). Рост налоговых поступлений был вызван общесистемными факторами, а не укрупнением.
3. Основной эффект проявился в расходах. Укрупнение привело к резкому и качественному изменению структуры расходов: за счет масштабного привлечения государственных субвенций многократно выросла доля капитальных затрат. Это позволило обновлять инфраструктуру в сёлах, где раньше это было невозможно.
4. Дилемма развития и зависимости. Фактически позитивные сдвиги в развитии инфраструктуры были достигнуты ценой отказа от принципа финансовой автономии. Государственные гранты, в основном субвенции, стали главным драйвером развития, что ставит местное самоуправление в ещё большую зависимость от решений центра.

Таким образом, авторы заключают, что для обеспечения подлинной самостоятельности местного самоуправления административное укрупнение должно в обязательном порядке сопровождаться мерами по фискальной децентрализации, расширяющими доходную базу общин.

Авторы отмечают, что, хотя в Армении и проводились исследования вопросов финансовой децентрализации (например, работы Карапетяна, Шахбазяна, Айрапетяна и Мнацаканяна), ни одно из них не было сфокусировано на прямой оценке влияния процесса укрупнения на изменение структуры доходов и расходов общин. Настоящая работа призвана восполнить этот пробел.

Методология исследования

В работе используются методы статистического анализа данных, сравнительного, комбинационного и корреляционного анализа, а также индуктивный и дедуктивный подходы.

· Источники данных: Вторичные данные из официальных отчётов о бюджетах общин Министерства территориального управления и инфраструктуры РА за 2012–2023 гг., а также публикации Статистического комитета Армении о численности населения. Для анализа периода до укрупнения соответствующие показатели уже объединённых общин рассчитывались путём суммирования показателей всех поселений, которые в них вошли.
· Выборка для анализа:
1. 19 общин, укрупнённых в 2015–2017 гг. без последующего переукрупнения, что позволяет оценить эффект от реформы на протяжении минимум 5 лет. На их примере проводился анализ индекса децентрализации доходов и корреляционный анализ.
2. Лорийская область (марз) как региональный кейс. Здесь анализировались как укрупнённые в 2017 году общины (Степанаван, Гюлагарак, Лори Берд), так и те, что оставались неукрупнёнными по состоянию на 2020 год (Спитак, Азнвадзор, Базум, Гегасар, Мец Парни и Ваагни). Выбор области обусловлен тем, что на её территории на протяжении анализируемого периода одновременно присутствовало значительное число общин обоих типов.
· Ключевые индикаторы:
· Децентрализация доходов: Рассчитывается как отношение собственных доходов общины к её совокупным доходам (т.е. сумма собственных доходов и государственных грантов). Снижение этого индекса означает рост зависимости от госбюджета.
· Корреляционный анализ: Оценивает силу связи между двумя переменными — собственными доходами и государственными грантами — до и после укрупнения для каждой из 19 общин.
· Подушевые показатели: Анализ динамики местных налогов и совокупных расходов на душу населения в общинах Лорийской области.

Результаты анализа: общие последствия укрупнения

1. Снижение уровня децентрализации доходов

Анализ 19 общин (см. Таблицу 1 в оригинале) показал устойчивую динамику снижения доли собственных доходов в общих доходах после укрупнения. Другими словами, зависимость от государственных дотаций выросла. Например, в общине Ехегис индекс составлял около 21% в 2016 году (до укрупнения), а в 2023 году снизился до 17%. В общине Каджаран падение было ещё более резким: с 58% в 2016 году до 22% в 2023 году.

Основной причиной этого стал стремительный рост государственных грантов, особенно субвенций, выделяемых на условиях софинансирования. После укрупнения общины получили возможность привлекать из госбюджета до 80% средств на реализацию приоритетных проектов (строительство дорог, детских садов, водной инфраструктуры). Хотя это позволило значительно нарастить капитальные инвестиции, авторы делают вывод, что такой рост был достигнут ценой усиления зависимости от центра, что подрывает принцип финансовой автономии, заложенный в концепции укрупнения.

2. Усиление связи между собственными доходами и госгрантами

Корреляционный анализ (см. Таблицу 2 в оригинале) показал, что после укрупнения в большинстве общин сила связи между собственными доходами и государственными грантами возросла. Это означает, что даже незначительный рост собственных доходов сопровождался непропорционально большим притоком дотаций из центра. Исключением стали общины Мегри и Тех, где после укрупнения собственные доходы росли быстрее, чем гранты. В целом же анализ подтверждает, что укрупнение усилило зависимость общин от государственного бюджета.

Локальный анализ: сравнение общин Лорийской области

Динамика подушевых налоговых доходов

Цель статьи — оценить влияние административно-территориальной реформы (укрупнения общин) на доходы и расходы муниципальных бюджетов, а также на изменение уровня их зависимости от государственного бюджета. Ключевые выводы работы заключаются в том, что после укрупнения финансовая самостоятельность общин снизилась, а их зависимость от государственных дотаций, особенно субвенций на капитальные проекты, значительно возросла.

Армения — страна с населением около 3 миллионов человек. Система местного самоуправления была заложена Конституцией 1995 года. К моменту начала реформ в стране насчитывалось 915 общин, многие из которых были мелкими и слабыми, неспособными предоставлять качественные публичные услуги из-за нехватки финансовых и кадровых ресурсов. Основным источником их бюджетов были государственные дотации, что порождало высокую зависимость от центра.

Для решения проблемы фрагментации системы местного самоуправления в ноябре 2011 года была принята концепция укрупнения общин. Процесс объединения начался в 2015 году и проходит поэтапно. На момент исследования, после нескольких волн укрупнения и повторных объединений, из первоначальных 915 общин осталась 71. В их число входят 64 укрупнённых многонаселённых общины, состоящие из 915 поселений, а также города Ереван и Гюмри, и пять небольших общин, населённых этническими меньшинствами, которые не участвовали в процессе.

Реформа создала предпосылки для более эффективного использования объединённых человеческих, финансовых и территориальных ресурсов. В мелких поселениях стало возможным предоставление публичных услуг за счёт экономии от масштаба, выросли капитальные расходы, направленные на развитие инфраструктуры, и повысился уровень собственных доходов благодаря улучшению налогового администрирования. В то же время авторы отмечают, что зависимость от государственного бюджета после укрупнения возрастает в большей степени, чем собственные доходы, что вызывает обеспокоенность относительно обеспечения реальной самостоятельности общин.

Ключевые исследовательские вопросы:

1. Способствовало ли укрупнение повышению финансовой автономии армянских общин?
2. Каковы различия в подушевых налоговых доходах и расходах в укрупнённых и неукрупнённых общинах?

Обзор литературы: международный опыт

Авторы анализируют международный опыт административно-территориальных реформ, подчёркивая, что оптимальный размер муниципалитетов является предметом широких дискуссий.

· Положительные эффекты: Укрупнение может привести к экономии от масштаба при предоставлении услуг (исследования в Швеции, Ирландии), способствует повышению административных возможностей и позволяет реализовывать масштабные инфраструктурные проекты. В ряде стран оно рассматривается как способ повышения финансовой стабильности за счёт расширения налоговой базы.
· Неоднозначные и отрицательные результаты: В Австралии и Новой Зеландии ожидаемая экономия от масштаба оказалась незначительной. В Чехии не было выявлено чёткой связи между размером общины и экономией на местных услугах. В Джорджии (соседней с Арменией стране) резкое сокращение числа общин с 1000 до 65 не привело к улучшению услуг или уровня местной демократии, так как административная децентрализация не сопровождалась политической и финансовой. Исследования в Португалии и других странах показали, что укрупнение часто негативно сказывается на явке избирателей на местных выборах. Ряд авторов (Аллерс и Гертсема) вообще не нашли доказательств влияния укрупнения на совокупные расходы или налоговые доходы.
· Фискальная децентрализация: Подчёркивается, что для успеха реформ необходима реальная фискальная автономия, позволяющая местным властям самостоятельно собирать доходы и распоряжаться ими, а также вовлекать гражданское общество. Без этого возникает риск создания более крупных, но слабых административных единиц.

Татосян К., Горухчян А., & Мхитарян М. (2026). ЧТО ИЗМЕНИЛОСЬ В ОБЩИНАХ АРМЕНИИ ПОСЛЕ РАСШИРЕНИЯ ИХ ТЕРРИТОРИИ? АНАЛИЗ РАСХОДОВ И ДОХОДОВ ОБЩИН. Вопросы государственного и муниципального управления, (5), 28-49. https://doi.org/10.17323/1999-5431-2026-0-5-28-49

По финансовой предопределенности (ключевой вывод):
Авторы выявили 29 полномочий из 170, по которым отраслевые федеральные законы содержат дополнительные, прямо не упомянутые в основном законе № 414, положения, которые фактически предопределяют объем и структуру расходов регионов. Это является прямым каналом возникновения у регионов финансовых обязательств, не обеспеченных ресурсами («нефинансируемых мандатов»). Особенно это касается таких критически важных сфер с огромными бюджетами, как образование и здравоохранение, где закон напрямую дает федеральному центру право влиять на расходные обязательства регионов.

4. Обсуждение и концептуальные выводы

Авторы обращаются к истории вопроса, напоминая, что идеальным принципом разграничения, который пытались внедрить еще в начале 2000-х (Комиссия Козака), является правило «одного ключа»: устанавливать, финансировать и исполнять расходное обязательство должен один уровень власти. На практике этот принцип далек от реализации.

Ключевой тезис статьи: Из-за чрезвычайной широты сферы совместного ведения и детального федерального регулирования, собственные полномочия субъектов РФ де-факто отсутствуют. Все, что делают регионы, так или иначе относится к сфере совместного ведения. Это подтверждается пунктом 5 статьи 44 самого закона № 414, который гласит, что если регион берет на себя полномочия по вопросу, не урегулированному федеральным законом, то это полномочие автоматически становится предметом совместного ведения.

Исходя из этого, авторы предлагают новую, более реалистичную классификацию всех полномочий из закона № 414:

1. Полномочия с расходными обязательствами, установленными на федеральном уровне. Сюда относятся не только прямые федеральные мандаты в образовании и здравоохранении, но и те 29 полномочий, где отраслевые законы предопределяют расходы, а также все делегированные субъектам государственные полномочия РФ.
2. Полномочия, по которым регионы устанавливают обязательства самостоятельно. Все остальные полномочия из перечня.

В рамках сложившейся модели наблюдается тенденция к росту числа и детализации недорогостоящих полномочий, в основном в сфере экономики и экологии. Авторы приводят несколько возможных объяснений этому:

· Стремление федерального центра гарантировать предоставление благ населению всех регионов вне зависимости от их возможностей;
· Политический сигнал избирателям, демонстрирующий заботу о новых проблемах;
· Влияние бюрократических интересов и переговорной силы различных групп внутри органов власти.

5. Итоговые выводы

1. Гипотеза подтверждена: вся система полномочий регионов фактически находится в сфере совместного ведения. Сфера собственных полномочий остается юридически открытой, но практически пустой.
2. Масштаб избыточного федерального регулирования велик, что создает риски появления «нефинансируемых мандатов», особенно в образовании и здравоохранении.
3. Текущая тенденция к детализации и простому увеличению списка полномочий в федеральном законе не является эффективным способом разграничения.
4. Действительно четкое разграничение возможно только при соблюдении жесткого принципа: все три этапа — установление, финансирование и исполнение расходного обязательства — должны осуществляться на уровне субъекта РФ. Установление обязательства может быть инициировано федеральным законом, однако его финансовое обеспечение должно быть исключительно делом региона.

Статья посвящена проблеме распределения властных полномочий и связанных с ними финансовых обязательств между федеральным центром и регионами России. Авторы подчеркивают, что от того, как проведено это разграничение, напрямую зависит эффективность государства в выполнении его ключевых функций: обеспечение экономического роста, социальной справедливости и макроэкономической стабильности.

Цель работы — выявить основные тенденции в разграничении полномочий, произошедшие с принятием в 2021 году нового Федерального закона № 414 «Об общих принципах организации публичной власти в субъектах Российской Федерации», и предложить классификацию полномочий регионов.

Гипотеза исследования заключается в том, что в современной российской модели бюджетного федерализма:

1. Федеральный центр активно регулирует финансовые параметры многих региональных полномочий.
2. Де-факто все полномочия субъектов РФ находятся в сфере совместного ведения с Федерацией, а сфера исключительно собственных полномочий регионов отсутствует.

2. Материалы и методы: как анализировали полномочия

Для проверки гипотезы авторы провели детальный анализ текста статьи 44 нового Федерального закона № 414, вступившего в силу с 1 января 2023 года и заменившего собой прежний закон № 184-ФЗ. По состоянию на ноябрь 2024 года в этой статье перечислено 170 полномочий субъектов РФ, осуществляемых за счет их собственных бюджетов.

Критерии анализа изменений были следующими. Авторы выделили 6 форм изменений полномочий при переходе от старого закона к новому:

1. Исключение пункта.
2. Появление совершенно нового пункта.
3. Изменение формулировки без изменения сути.
4. Изменение содержания (добавление или исключение части текста).
5. Объединение или дробление пунктов без изменения сути.
6. Объединение или дробление с изменением содержания.

Классификация полномочий проводилась по трем критериям:

1. По направлениям расходов: согласно разделам функциональной классификации расходов (например, «Национальная экономика», «Образование», «Здравоохранение») и по предметам совместного ведения, перечисленным в статье 72 Конституции.
2. По приоритетности: на основе их соответствия показателям, по которым оценивается эффективность губернаторов и региональных органов власти (например, качество среды, продолжительность жизни).
3. По степени финансовой предопределенности: изучалось, насколько федеральное законодательство предписывает регионам объем и порядок расходов на исполнение того или иного полномочия. Для этого были проанализированы тексты 131 федерального отраслевого закона.

3. Основные результаты анализа

3.1. Характер изменений: эволюция, а не революция

Анализ показал, что пересмотр полномочий в законе № 414 носил эволюционный характер, а не был радикальным.

· Большинство полномочий (96 из 170) не изменились по существу. Из них 54 были перенесены в новый закон дословно.
· Новыми стали лишь 43 полномочия, а еще 28 изменились по содержанию.
· Главные изменения произошли в сферах «Национальная экономика» и «Охрана окружающей среды». Полномочия административного и социального характера (кроме экономики и экологии) в основном остались прежними.

3.2. Классификация полномочий

По направлениям расходов: Больше всего полномочий относится к разделу «Национальная экономика» (51), за ним следуют «Национальная безопасность» (24), «Общегосударственные вопросы» (18) и «ЖКХ» (16). Крайне важно, что такие социально значимые и дорогостоящие сферы, как образование и здравоохранение, представлены в перечне очень малым количеством пунктов.

По приоритетности: Приоритетными для регионов являются не столько экономические, сколько социальные и экологические задачи. Большинство полномочий, признанных авторами приоритетными, касаются:

· качества окружающей среды (9 полномочий),
· качества городской среды (9),
· ожидаемой продолжительности жизни (8).

Это означает, что деятельность губернаторов оценивается в основном по этим направлениям.

Климанов В. Тимушев Е. РАЗГРАНИЧЕНИЕ ПОЛНОМОЧИЙ В РОССИЙСКОЙ СИСТЕМЕ БЮДЖЕТНОГО ФЕДЕРАЛИЗМА //ПРОБЛЕМЫ УПРАВЛЕНИЯ: ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА #1 2025