Книги. Конспекты. Курьезности

Он ценит в нем возвышение субъективного и личного, но отвергает кантовский отказ от метафизики в пользу эпистемологии. Булгаков (как до него Августин и после него Бергсон) считает, что углубленное исследование субъекта естественно ведет к возрождению метафизики в платоновском смысле.

Булгаков интерпретирует фихтеанскую критику Канта как возвращение к метафизическому cogito Декарта, одновременно отвергая фихтеанский абсолютный субъективный фундаментализм. Как только я признаю себя полностью реальным субъектом, попытка подавить реальность других вещей и людей становится «сатанинским заблуждением».

Таким образом, Булгаков — это великий христианский мыслитель, который настаивает на первичности метафизики, но делает это по-новому, метакритически: через главенство языка. Он ставит под вопрос современный приоритет познающего субъекта, указывая на то, что он всегда уже является и грамматическим субъектом, связанным со сказуемым и связкой. Этот романтический неореализм утверждает, что мы вообще начинаем быть субъектами, только отождествляя себя со сказуемыми, которые уже несут в себе субъективность (своего рода «тотемизм»).

Настоящий лингвистический поворот, как его понимает Булгаков, не углубляет кантовский эпистемологический проект (как в аналитической философии), а возвращает нас к метафизике. Булгаков предпочитает Фихте Канту, потому что гиперкритика Фихте возвращает нас к реализму. Применяя лингвистическую критику к Канту, Булгаков утверждает, что объективность любого высказывания (будь то «ему грустно» или «он упал») обеспечивается самой пропозициональной грамматикой, а не подведением под априорные категории. Поэтому нет оснований отделять эмпирическое от рационального.

Вдохновленная Булгаковым философия предлагает нам тринитарную онтологию, которая по-новому подчеркивает роль личности именно потому, что по-новому подчеркивает важность вещей, общности и творчества, ведя нас «от грамматики к премудрости».

Софиологическое мировоззрение Булгакова выходит за рамки и Фихте, и романтиков. Оно усиливает чувство внешнего созидания, которому придается «магическая» сила. Мы не просто полагаем вещи, но изменяя их, участвуем в вечном порождении Сына.

5. Тайна Имени: философская защита имяславия

Булгаковская критика философии напрямую связана с его христианским благочестием и защитой имяславия в «Философии имени». Он утверждает, что «имя Иисуса есть Бог», но не наоборот («Бог есть имя Иисуса»), так как это было бы путаницей подлежащего и сказуемого.

Милбанк выделяет ключевые идеи этой философии языка:

· Имя и идентичность: Я не являюсь своим именем, но без него я не существую как идентифицированная личность. Бытие — это не пустая отправная точка, а то, что возникает как третья позиция (связка) в отношении привычной привязанности.
· Имя не произвольно: Вслед за платоновским «Кратилом», Булгаков настаивает, что ни одно слово не является чисто произвольным. Язык не мог быть изобретен людьми, так как все человеческое уже предполагает его существование. Мир говорит с нами. Каждое слово раскрывает «идею», стоящую за вещами (каждое дерево стремится стать одним-единственным, абсолютно правильным деревом).
· Языки как фрагменты: Разрозненные языки — это осколки одного утраченного языка, а не разные попытки выразить общую концептуальность. Перевод — это постоянная борьба за воссоединение языка.
· Имя Иисус: Это Имя имен и Слово слов, соединяющее нас с вечным Словом. Воплощение, как и священные образы, должно выражаться на определенном языке, вызывая комплекс ассоциаций. Библейское наречение имен — это онтологическое и откровенное событие.

6. Тринитарная Онтология: Грамматика Божества

Все это указывает на библейскую метафизику, в которой реальность лингвистична. Однако Милбанк видит здесь двусмысленность: не слишком ли Булгаков увлекается Фихте? В поздней статье он говорит о Боге как о единой ипостаси, проявляющейся в трех моментах. Не скрытый ли это модализм? Но Милбанк считает, что это не так.

Булгаков стремится разрушить упрощенную двойственность ипостаси и сущности, чтобы сохранить божественную простоту. Он допускает концептуальные инверсии:

· Не совсем верно, но и не совсем ложно, что у Христа — две личности в одной природе (поскольку Бог неделим).
· Столь же верно и неверно, что Бог — одна ипостась в трех природах (опираясь на каппадокийское учение о «тропах» — непостижимой вариации свойств внутри рода). Единство природы не мыслится иначе как изначальная и абсолютная ипостасность Отца.

Булгаков остается последователем Фихте в том, что Я требует Не-Я и связи с ним, но отказывается от фихтеанского самосоздания в пользу творческого порождения другого.

В этой системе божественная сущность как София не является полностью безличной (хотя и не «четвертая ипостась»), но связана с любовью, nous‘ом и Небесным Иерусалимом. Ключевой момент для Булгакова — сакраментальность. Его первичные «следы Троицы» в мире — это не социальные отношения, а телесные, чувственные, «фетишистские» привязанности к вещам, которые только и дают личности содержание. Адам не видел красоты Эдема до появления Евы, которая открыла ему мир.

Человеческая жизнь — это одно длинное предложение, процесс поэтического вос-создания мира. Второе Лицо Троицы для Булгакова связано с сущностью (Софией) — это совершенное Слово и его воплощение. Проблема философии в том, что она пытается разорвать связь грамматики с онтологией, в то время как Воплощение напоминает нам о главенстве пропозиционального суждения. Искусство, экономика и философия трагичны в своей меланхолии и неполноте, которые может исправить только изложение христианского догмата.

7. Заключение: Булгаков как посткритический мыслитель

Милбанк подводит итог: отношение Булгакова к Фихте — ключ к пониманию его отношения к «критическому повороту» в философии. Вопреки расхожему мнению, Булгаков не принимает его. Он находит его ценным лишь для того, чтобы ниспровергнуть его изнутри.

Булгаков находит философию Фихте неудовлетворительной на онтологическом уровне из-за неразрешимой апории. У Фихте есть аналоги Первого и Второго Лиц Троицы (Я и Не-Я), но нет и намека на Третье Лицо — связку, бытие, которое связывало бы их, а не вовлекало в вечную борьбу. Булгаков отвергает этот агонизм и опирается на проторомантическую критику Фихте.

Милбанк выделяет три аспекта этой критики, которые использует Булгаков:

1. Критика Якоби: Философия всегда приходит «слишком поздно». К тому времени, как мы начинаем размышлять, мы уже находимся в культуре и приняли тысячу необоснованных, но необходимых предпосылок. Мы верим в реальность мира. Фихте признавал, что мы не можем постичь нашу абсолютную самость, но настаивал, что она в принципе должна быть само-прозрачной. В области религии это привело к тому, что для Фихте приемлемо только то откровение, которое не противоречит нашему априорному рациональному знанию. Бог для него — это чистое Абсолютное Эго. Булгаков же встает на сторону Якоби: мы не можем «настигнуть» самих себя. Философия неотделима от религии, и выбор между религиозными предпосылками (мифами и догматами) первичен. Ни одна философия не может быть полностью отделена от религии, и своя философия для Булгакова — это рефлексия о христианских догматах, что фактически упраздняет различие между философией и теологией.
2. Критика субъективизма: Если познающий субъект полностью реален (как у Декарта), то у нас больше нет оснований для кантовского «критического» субъективизма. Познавая себя как реальную самость, мы познаем себя как часть мира, с тем же доверием. Не-Я — не преграда, а условие для субъективации. Мы можем мыслить реляционно, в терминах нарративной связности.
3. Лингвистическая критика и роль грамматики: Вместо приоритета логики Булгаков утверждает экзистенциальный приоритет грамматики. До всякой классификации вещей существует уже прожитое грамматическое разделение на подлежащее, сказуемое и связку. Сказуемое — это универсальная идея, а подлежащее — не просто субстанция, к которой что-то прикреплено. Нет простого приоритета между ними: реальный субъект не может существовать без своих характеристик. В конце «Трагедии философии» говорится: «субстанция есть живое предложение, в котором имеется и подлежащее, и сказуемое, и связка».

Развивая идеи ранних романтиков (Новалиса, Шлегеля), Булгаков утверждает, что единственно доступная нам субъективность — это не фихтеанский «субъект акта высказывания», а «субъект высказывания», лингвистический субъект. Признав это, мы видим изначальную равноправность «Не-Я» в качестве сказуемого. Без присвоения сказуемых (самоименования) мы не можем субъективироваться. Булгаков подчеркивает текучесть между подлежащим и сказуемым: каждое слово как идея предшествует своей грамматической позиции. Тождество между подлежащим и сказуемым основано на кажущемся нонсенсе: чтобы установить идентичность, нужно утверждать, чем нечто является, без оговорок, чем оно быть не может (стол круглый, коричневый и т.д., но он не является ими). Любое имя одновременно и собственное, и пустое, и описательное, и универсальное.

Таким образом, Булгаков превосходит Фихте в трех пунктах:

· Таинственный субъект является со-расположенным и причастным к божественной бесконечности через символическую природу.
· Предикативные объекты радикально чужды, но их сопротивление — это дар общей принадлежности к бытию. Христианское откровение показывает, что сам Бог является выражением нашего грамматического условия: он — абсолютная Отцовская ипостась только потому, что он также Сын и Дух. Там, где философия абсолютизирует один из грамматических полюсов (Фихте — подлежащее, Гегель — сказуемое, Спиноза/Шеллинг — их сочетание), христианская теология сохраняет их всех в тройственной игре.
· Духовный момент в Боге (Святой Дух) бесконечно расширяет связку. Связь между подлежащим и сказуемым — это не апория и не отрицание, а естественное творчество и искусство. София, как имманентная сила Бога, действует во всей природе, соединяя подлежащее и сказуемое в невыразимой красоте.

Метафизика, верная Библии, действительно должна ставить личностного субъекта в онтологическое начало. Поэтому Булгаков сохраняет фихтеанское понимание самости как «сущего». Более того, это соответствует православному акценту на «монархии» ипостаси Отца, в отличие от западного акцента на первенстве безличной сущности и filioque. Таким образом, Булгаков очень серьезно относится к Фихте.

3. Фихтеанские сложности: от Канта назад к Декарту

Милбанк показывает, что Булгаков одним из первых увидел ключевые противоречия в мысли Фихте. Переход Фихте от Канта к абсолютному идеализму был парадоксальным шагом назад — к метафизическому реализму.

· Кант vs. Фихте: Кант говорил о «трансцендентальной апперцепции», смутном осознании себя как познающего, которое сопровождает все наши суждения. Булгаков ценит эту мысль, но согласен с Фихте, что этого недостаточно. Нельзя, как Кант, считать свою познающую реальность лишь логическим условием опыта, запирая сознание в кругу самосознания, познающего только видимость. Это абсурд. Мы знаем о себе непосредственно, как о реальных мыслящих существах, — это возврат от Канта к Декарту. Все остальное мы мыслим «для себя», как способ нашего непосредственного само-мышления.
· Критика Канта: Булгаков находит у Канта «подозрительное умолчание». В «Трансцендентальной эстетике», утверждая, что пространство и время — субъективные предпосылки, он не связывает их с апперцепцией. Если бы Кант допустил, что пространство и время всегда переживаются с точки зрения нашего ощущения самостности, он бы увидел, что самость выходит за их пределы, а сами пространство и время становятся чем-то более объективным. Вместо этого Кант произвольно ограничил постижимое пространственно-временными рамками.
· Абсолютный идеализм Фихте: Осознав непоследовательность Канта, Фихте открыто вернулся к Декарту. Он обосновал знание не гипотетическим субъектом, а непосредственно воспринимаемым и полностью реальным субъектом, который «абсолютен» в том смысле, что выходит за рамки любого конкретного содержания. Мы можем иронично отстраниться от своего опыта, представить себя в другом месте — это дает ощущение универсальности нашей субъективности и позволяет говорить «мы».
· Парадокс позиции Фихте: Непосредственный реализм в отношении субъекта является основой для абсолютного идеализма. Мы интуитивно понимаем ноуменальную сферу через собственную субъективность, которая дана как Tathandlung (дело-действие). В силу реальной трансцендентности субъекта по отношению к объектам, мы никогда не можем выйти за пределы собственного круга. Следовательно, мы не можем утверждать реальность чего-либо вне нашего самосознания. У нас нет оснований полагать «вещи в себе»; феномены начинают приобретать квазионтологический вес.

Однако, как показывает Милбанк, реализм у Фихте идет еще дальше, деконструктивно проникая в сердце идеализма. Фихте признает, что абсолютная самость никогда не предстает перед нами напрямую (sum ergo sum предшествует cogito ergo sum). Сталкиваясь с объективным «Не-Я», мы вступаем в со-конститутивные отношения. Не-Я так же фундаментально, как и Я, оно дано в чуждом модусе и несводимо к Я. В отличие от Гегеля, у Фихте нет логического перехода от Я к Не-Я, это различие просто признается. Это и привлекло Булгакова.

Тем не менее эта система остается глубоко противоречивой. Фихте признает, что самость не может полностью познать себя и преодолеть препятствие в виде Не-Я. Он «разрешает» эту апорию, заявляя о превосходстве практического разума над теоретическим. Практическая воля — это бесконечное стремление к абсолютному самоутверждению. Однако необходимость посредничества между одинаково абсолютными субъектами приводит Фихте к пропаганде политики, которая одновременно и либеральна, и тоталитарна: общество держится на частных правах и тотальном государственном надзоре. Булгаков называет это «экономизмом».

4. Критика Фихте Булгаковым: в защиту грамматики

Джон Милбанк начинает с утверждения, что голос Сергея Булгакова сегодня звучит как один из важнейших в теологии XX и XXI веков. Ключевой ранней работой мыслителя, наряду со «Светом Невечерним» и «Философией имени», является «Трагедия философии». Эта книга — не просто теологическая критика философии вообще, но прежде всего детальный разбор немецкого трансцендентального идеализма в лице Канта, Фихте, Гегеля и Шеллинга. В этом Булгаков продолжает линию Владимира Соловьёва, автора «Кризиса западной философии».

Отношение Булгакова к немецкой культуре глубоко амбивалентно. С одной стороны, он считает ее полуварварской, исказившей изначальное греческое и платоническое наследие, которое сохранила Россия и Восточная Церковь. Корень этого искажения Булгаков видит в склонности германских племен к арианской ереси. Это «арианское монофизитство» породило две противоположные, но взаимосвязанные тенденции:

· Фаустовское превознесение человеческого эго.
· Мрачный пантеистический спиритуализм, растворяющий Бога в природе и часто принимающий пессимистические формы из-за варварского отказа от чувственности, сексуальности и женственности (в качестве примеров приводятся Лютер, Бёме и Вагнер).

Эта критика была написана с учетом катастрофы Первой мировой войны, порожденной прусским национализмом. Однако Булгаков видит и «русские недуги» — чрезмерное мироотречение, которое в его эпоху диалектически обернулось атеистическим механистическим имманентизмом, сводящим все к экономике.

Именно здесь, по мнению Милбанка, и проявляется амбивалентность Булгакова. Запад, и особенно немецкая традиция, предлагают если не лекарство, то хотя бы «обезболивающее». Они по-своему справедливо прославляют жизнь в этом мире: красоту природы, политику, искусство, считая их пронизанными божественным началом. Творчество Булгакова — это грандиозная попытка, с одной стороны, отдать должное немецкому чувству имманентности, избежав при этом пантеизма, в котором тотальность мира не раскрывает ничего. А с другой — принять западный антропоцентризм и чувство субъективности, не просто осудив Фауста, но и попытавшись искупить его вину (Милбанк вспоминает здесь роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»).

Однако, по мнению автора статьи, в этом подходе есть и заблуждения. Булгаков иногда проецирует на всю немецкую традицию некие устойчивые черты «германского характера» и в своей критике воспроизводит русские толкования доктрин. Милбанк видит тонкую, но важную стратегию: Булгаков блестяще развивает немецко-романтическую критику немецкого же идеализма — идеи Якоби, Гамана, Гердера, Новалиса, Шлегеля, — но при этом как бы «присваивает» эту романтику русской культуре, скрывая ее немецкие корни.

2. Почему Фихте? Главный герой «Трагедии философии»

Центральный тезис «Трагедии философии» в том, что философия впадает в ересь, игнорируя догмат о Троице. Гегель и Шеллинг пытались включить этот догмат в свои системы. А Фихте — нет, он вообще не упоминает Троицу, оставшись, по сути, философом чистого монотеизма. И все же, как показывает Милбанк, именно диалог с Фихте, а не с Гегелем или Шеллингом, стал основой для построения собственной тринитарной онтологии Булгакова. Причины этого парадоксальны.

Во-первых, Фихте предлагает наиболее близкую к приемлемой версию «Ветхого завета», в то время как Гегель и Шеллинг создают крайне неортодоксальные версии тринитарной метафизики.

Во-вторых, и это важнее, Фихте для Булгакова — «люциферианский» мыслитель, пытающийся, подобно пауку, сплести всю реальность из собственной самости. Но в отличие от всей предшествующей философии, которая пыталась разместить субъекта среди объектов, Фихте делает радикальный шаг: он пытается поместить все вещи и все сущее в сферу познающей самости, понимаемой как «сущее». Булгаков оценивает эту попытку как демоническую, но в то же время считает, что в каком-то смысле она предвосхищает христианскую культурную революцию, возвысившую личность.

Милбанк Дж. Сергей Булгаков: от грамматики к премудрости. (2026). Отечественная философия, 4(1), 77-90

Лишение гражданства как инструмент политической борьбы
Анализ по президентам (Таблица 3) показывает, что лидеры бэкслединг-режимов лишали гражданства чаще:
Владимир Воронин (ПКРМ) — 16 случаев.
Игорь Додон (ПСРМ) — 6 случаев.
Президенты демократических периодов (Гимпу, Лупу, Тимофти, Санду) — по 1–3 случая.
Качественный анализ кейсов Додона раскрывает мотивы:
Траян Бэсеску: Бывший президент Румынии и его жена получили молдавское гражданство указом прозападного президента Тимофти в 2016 году. Додон, ярый «молдовенист», почти сразу же (через 7 месяцев) лишил его гражданства. Это был акт политического возмездия и идеологической борьбы, демонстрирующий превращение процедуры в инструмент межгосударственной политики.
Кристиан Ризя: Румынский депутат, бежавший от обвинений в отмывании денег, получил молдавское гражданство при Додоне в 2019 году (предположительно, анонимно через CBI), а затем пытался баллотироваться в парламент Молдовы. Додон лишил его гражданства в ноябре 2020 года, перед самым уходом с поста. Этот кейс обнажает двойную коррупционную природу бэкслединг-режима: непрозрачная программа CBI служит убежищем для преступников, а затем инструмент лишения гражданства используется ситуативно, возможно, для избавления от «токсичного» актива.
Эти примеры подтверждают вывод, сделанный на основе анализа предложения: бэкслединг-режимы активно политизируют и инструментализируют институт гражданства, в то время как демократизирующиеся режимы такой склонности не проявляют.
Заключение: Резюме ответов на вопросы исследования
Статья приходит к выводам, которые синтезируют обе гипотезы, но с явным перевесом в пользу выявленных эффектов отката от демократии.
Разные ли политики у бэкслединг- и демократизирующихся режимов?
Демократизирующиеся режимы в Молдове практически не трогали законодательство о гражданстве, за исключением отмены коррупционной программы CBI. Нормативное ожидание, что демократизация ведет к большей инклюзивности, не подтвердилось.
Откатывающиеся от демократии режимы гораздо более склонны изменять закон и, что важнее, политизировать и инструментализировать его. Они делают это тремя способами:
Ограничивают права оппонентов под предлогом угрозы суверенитету (запрет на двойное гражданство для чиновников).
Усиливают личную власть, убирая судебный контроль (поправка 2001 года).
Внедряют коррупционные схемы для извлечения ренты (программа CBI).
Гипотеза государственного/национального строительства подтверждается лишь частично: она объясняет первоначальный инклюзивный дизайн и либерализацию двойного гражданства. Но главные изменения происходили именно тогда, когда бэкслединг-режимы использовали риторику национального строительства для легитимации своих действий по откату от демократии.
Влияет ли откат/демократизация на спрос на гражданство?
Спрос на отказ от гражданства (ренунциация) растет при бэкслединге, а на натурализацию — при демократизации, что частично подтверждает выдвинутую гипотезу. Однако мощным фактором остается и стратегическая ценность гражданства (пример — безвизовый режим с ЕС).
Наиболее убедительные свидетельства со стороны спроса касаются лишения гражданства президентами. Анализ случаев Бэсеску и Ризя показывает, как президенты backsliding-режимов используют свои полномочия для политических преследований и в коррупционных целях, что идеально дополняет выводы, сделанные на стороне предложения.
В итоге, статья демонстрирует, что анализ «борьбы за демократию» в таких странах, как Молдова, позволяет увидеть скрытые риски: откатывающиеся от демократии режимы стремятся превратить нейтральный институт гражданства в оружие политической борьбы, переопределяя состав самого демоса.

Это изменение было проведено в момент, когда Молдова из «электоральной демократии» превращалась в «электоральную автократию», и сопровождалось ограничением прав человека и свободы СМИ. Конституционный суд большинством голосов признал поправку конституционной, однако судья Мирча Юга выступил с особым мнением, заявив, что это лишает гражданина права на защиту и делает процедуру лишения гражданства произвольной. Этот пункт является практически чистым примером того, как откат от демократии делает режим гражданства более репрессивным, не имея при этом прямого отношения к повестке национального строительства.
4. Программа «Гражданство за инвестиции» (CBI) (2016–2020)
История CBI в Молдове — третий ключевой кейс. Программа была введена в 2016 году при президенте Игоре Додоне (ПСРМ) на фоне отката от демократии и масштабного «захвата государства» олигархами (Владом Плахотнюком и Иланом Шором). Условия программы были мягкими: требовался «всего» взнос в €100,000 (для сравнения, на Кипре — €2 млн), а также отсутствовали требования знания языка и Конституции. Главной особенностью стала полная анонимность претендентов — их имена не публиковались в официальном реестре.
Автор утверждает, что введение CBI было напрямую связано с коррупционной природой режима. Это был механизм для потенциального извлечения ренты, отмывания денег и предоставления «убежища» сомнительным лицам, что было особенно цинично на фоне кражи миллиарда из банковской системы в 2014 году (законопроект о CBI, кстати, писали фигуранты этого дела). Национальный антикоррупционный центр и гражданское общество резко критиковали программу как угрозу госбезопасности.
Отмена программы началась с приходом к власти в 2019 году антикоррупционной коалиции ACUM и PAS во главе с Майей Санду. Они инициировали серию мораториев на CBI, а в июне 2020 года программа была окончательно отменена. Таким образом, введение CBI — продукт коррумпированного бэкслединг-режима, а его отмена — результат начавшейся демократизации, что частично подтверждает основную гипотезу, хотя мотивом была не инклюзивность, а борьба с коррупцией. Аргументы государственного или национального строительства здесь не играли никакой роли.
Часть 2: Сторона спроса (Demand-Side) — Как граждане реагировали на режимы
Анализ спроса выполняет две функции: проверяет гипотезу о связи поведения граждан с демократией и дает дополнительные свидетельства о сути политики предложения.
Общие тренды (2000–2023 гг.)
За 23 года через процедуры приобретения и утраты гражданства прошло сравнительно немного людей:
Приобретение: в среднем 64 человека в год натурализовались, 62 — восстановили гражданство (reacquisition), и лишь 14 — получили его указом президента.
Утрата: в среднем 837 человек в год добровольно отказывались от гражданства (ренунциация), и только 8 — принудительно лишались.
Динамика приобретения и связь с режимами
Натурализация: Спрос на нее резко упал в период отката при Воронине (2001–2007), а затем начал расти, особенно после 2014 года. Рост после 2014 года совпадает с периодом демократизации, но также и с получением Молдовой безвизового режима с ЕС, что является мощным стратегическим мотивом.
Президентские указы: Эта практика была наиболее распространена в начале 2000-х (при ПКРМ) и имеет тенденцию к снижению. Это говорит о том, что бэкслединг-режимы были более склонны использовать дискреционные полномочия, но со временем эта практика сошла на нет.
Динамика утраты и политические мотивы
Ренунциация (отказ): Пики отказов от гражданства пришлись на периоды правления Воронина и Додона, а спады — на периоды демократизации. Это соответствует гипотезе о том, что во время отката от демократии люди стремятся избавиться от гражданства.
Лишение гражданства (withdrawal): Самый политически заряженный процесс. Несмотря на малые цифры, их анализ крайне показателен.

Молдова приняла так называемый «нулевой вариант», предоставив гражданство всем, кто находился на ее территории на момент провозглашения независимости, независимо от этнической принадлежности, языка и срока проживания. Это контрастировало, например, с политикой Латвии и Эстонии.
Данное решение было продиктовано не демократическим идеализмом, а осторожной стратегией элит, столкнувшихся с давлением:
Внутренним: наследие советской миграционной политики, этническое разнообразие и территориальные угрозы (Приднестровье и Гагаузия).
Внешним: де-факто уже существовавшее двойное гражданство (российское и румынское) у многих жителей, несмотря на формальный запрет.
Закон о гражданстве 2000 года, действующий с поправками до сих пор, закрепил этот инклюзивный подход в рамках общего процесса государственного строительства.
2. Разрешение двойного гражданства и реакция против него
Этот кейс демонстрирует сложное переплетение обеих гипотез.
Либерализация (2003 г.):
До 2003 года двойное гражданство в Молдове было запрещено. Это создавало массу противоречий. Давление в пользу его разрешения было связано исключительно с государственным и национальным строительством и шло с трех сторон:
Румынский фактор: Политика Румынии позволяла бывшим гражданам и их потомкам на территории бывшей «Великой Румынии» (куда входила и Бессарабия) «восстанавливать» гражданство. Возник колоссальный спрос на румынские паспорта, что создавало правовой разрыв с молдавским запретом.
Приднестровский фактор: Жители непризнанного Приднестровья массово обладали паспортами России, Украины, Румынии, поскольку молдавские документы были непризнаны. Запрет на двойное гражданство рассматривался молдавскими элитами как препятствие для гипотетической реинтеграции региона.
Международное давление: Молдове было рекомендовано привести законодательство в соответствие с ратифицированной ею Европейской конвенцией о гражданстве (1997 г.), что и послужило формальным предлогом.
Таким образом, либерализация двойного гражданства произошла не по инициативе демократизирующегося режима (напротив, в это время к власти пришла ПКРМ, и начался откат), а под давлением неразрешенных проблем государственного строительства и геополитического балансирования между Россией и Румынией.
Контратака (backlash) и откат от демократии (2007 г.):
Придя к власти, Партия коммунистов (ПКРМ) и президент Владимир Воронин не смогли отменить уже разрешенное двойное гражданство, но развернули кампанию против него. Их риторика строилась на «молдовенизме»: обладатели румынского гражданства объявлялись нелояльными и угрожающими суверенитету Молдовы. В 2007 году, в фазе отката от демократии, ПКРМ нанесла юридический удар, внеся поправку в Закон о гражданстве (статья 25). Эта поправка ограничивала в правах обладателей двойного гражданства, запрещая им занимать должности президента, депутата, члена правительства, судьи Конституционного суда и многие другие. Фактически, это была попытка отстранить политических оппонентов от выборов 2009 года.
Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) в 2008 году единогласно признал это ограничение незаконным. Судья ЕСПЧ прямо указал, что поправка была принята с целью ограничения оппозиции в предвыборный период. Таким образом, этот эпизод показывает, как откатывающийся от демократии режим инструментализирует гражданство, прикрываясь повесткой национального строительства (угроза суверенитету) для достижения политических целей (устранение конкурентов). Аналогичные, но безуспешные попытки политизировать двойное гражданство позже предпринимал и другой бэкслединговый режим — Партия социалистов Игоря Додона.
3. Усиление президентских полномочий при откате (2001 г.)
Второе ключевое изменение было проведено режимом Воронина сразу после прихода к власти в 2001 году. В изначальном законе 2000 года для лишения гражданства по основаниям «вступление в иностранную армию» или «нанесение ущерба государству» требовалось судебное решение. Поправка 2001 года исключила слова «подтвержденное судом», предоставив президенту право лишать гражданства своим указом, без судебного надзора.

В обществе сталкиваются два полюса: «молдовенизм» (идея отдельной молдавской нации и языка, ассоциируемая с левыми партиями) и «пан-румынизм» (идея единства с Румынией, ассоциируемая с правыми). Государство часто характеризуется как «слабое» (по определению Л. Уэя), а гражданство — как «слабое» и недостаточно сплачивающее.
В отношении «спроса на гражданство» (demand-side) литература также сосредоточена на миграции и стратегической выгоде: люди получают гражданство ради мобильности, безопасности, возможностей для бизнеса или как «геополитическую страховку» (Harpaz, 2019). Вопрос о том, как на этот спрос влияют волны демократизации и автократизации, остается открытым.
Гипотезы исследования
Исходя из теоретических пробелов, автор формулирует три исследовательских вопроса и несколько гипотез:
Для стороны предложения (supply-side):
Нормативная гипотеза: откатывающиеся от демократии режимы будут делать политику гражданства более закрытой и эксклюзивной, а демократизирующиеся — более открытой и инклюзивной.
Альтернативная гипотеза: Изменения в политике гражданства новых государств, таких как Молдова, объясняются преимущественно логикой государственного и национального строительства, а не динамикой демократии.
Для стороны спроса (demand-side):
Гипотеза, связанная с демократией: При откате от демократии спрос на приобретение гражданства будет падать, а на отказ от него — расти. При демократизации — наоборот.
Альтернативная гипотеза (стратегическое гражданство): Индивиды действуют рационально, исходя из материальной выгоды, и их поведение не связано с типом политического режима.
Почему Молдова — идеальный кейс
Автор обосновывает выбор Молдовы тремя причинами:
Ярко выраженные «качели» режимов. В отличие от многих стран, Молдова никогда не становилась ни полноценной демократией, ни полной автократией, а колебалась в «серой зоне» между ними. Этот контраст (три периода демократизации и два отката) позволяет протестировать влияние режима.
Наиболее вероятный случай для альтернативной гипотезы. Поскольку национальная идентичность и государственное строительство считаются доминирующими факторами всей молдавской политики, если окажется, что демократия играет значимую роль даже здесь, это будет сильным аргументом в пользу выдвинутой теории.
Уникальный спрос. Молдова демонстрирует нетипичную картину: за период 2000–2023 гг. лишь 1 542 человека натурализовались в молдавском гражданстве, в то время как 20 082 человека от него отказались (ренунциация). Кроме того, более 1 миллиона граждан Молдовы (восстановили) приобрели румынское гражданство, что создало уникальную ситуацию массового двойного гражданства.
Данные и методы
Исследование основано на триангуляции двух массивов данных за 2000–2024 годы из публичного законодательного репозитория legis.md.
Предложение: Анализ всех текстов закона о гражданстве 2000 года и всех последующих поправок (Таблица 2 в статье). Каждое изменение кодировалось по времени, инициировавшему его президентскому режиму и типу этого режима (демократизация/откат).
Спрос: Анализ поименных списков лиц, получивших или утративших гражданство. В них указаны: номер указа, дата, фамилия, имя, пол, страна и год рождения. Исключение составили участники программы CBI, которым была гарантирована полная анонимность и которые фигурируют только под псевдонимами, что наглядно демонстрирует разницу в прозрачности. Эти списки позволили проследить агрегированные тренды и изучить отдельные политически значимые кейсы (например, лишение гражданства).
Часть 1: Сторона предложения (Supply-Side) — Как режимы меняли закон
1. Учреждение гражданства во время демократизации (до 2000 г.)
Первоначальное формирование института гражданства Молдовы происходило в период первой волны демократизации (1991–1995). Вопреки ожиданиям, что демократизация ведет к инклюзивности, Нотт показывает, что ключевую роль сыграло именно национальное и государственное строительство.

Knott, Eleanor. "Tracing the demand-and supply-side of citizenship in Moldova during undulations of democracy." Journal of Ethnic and Migration Studies (2026): 1-28.
Статья Элеоноры Нотт (LSE) начинается с констатации парадокса. Республика Молдова с момента независимости в 1991 году представляет собой крайне турбулентное политическое поле. Автор перечисляет череду кризисов: вооруженный конфликт и сецессия Приднестровья (1992–1995), массовые протесты 2009 года, а также крупнейшая в истории страны банковская кража — хищение €1 млрд в 2014 году. Параллельно с этим политический режим Молдовы постоянно колебался между периодами демократизации (1991–1995, 2009–2011, 2019–2021) и отката от демократии, так называемого «демократического бэкслединга» (2001–2006, 2012–2017). При этом менялись и идеологические векторы: проевропейские правительства (как нынешнее правительство Майи Санду и партии «Действие и солидарность», PAS) сменялись пророссийскими, неосоветскими режимами коммунистов и социалистов. Однако, на фоне этой турбулентности, законодательство о гражданстве Молдовы демонстрировало удивительную стабильность и малую изменчивость.
Нотт выделяет лишь три по-настоящему значимых изменения в молдавском гражданском законодательстве за последние 25 лет:
Введение и последующий «откат» (backlash) против двойного гражданства.
Краткое появление и стремительная отмена программы «гражданство за инвестиции» (Citizenship by Investment, CBI).
Усиление президентских полномочий в части лишения гражданства.
Именно вокруг этих трех кейсов и строится исследование. Главный вопрос: чем объясняются эти редкие изменения — демократизацией и последующим откатом от нее, или же альтернативной гипотезой — процессами государственного (state-building) и национального строительства (nation-building), которые, как принято считать, пронизывают всю политическую жизнь Молдовы? Автор также рассматривает «сторону спроса» (demand-side) — поведение самих граждан (получение, отказ, лишение гражданства), что в литературе практически не изучено в контексте связи с демократией.
Теоретическая рамка и лакуны в литературе
Нотт строит свою работу на критике существующих исследований. Она отмечает, что литература по гражданству (supply-side) в основном изучает политику приобретения гражданства (а не его утраты), фокусируется на иммигрантах и на развитых странах Глобального Севера. Связь между демократией и предложением гражданства в этой литературе неочевидна: например, работа Vink et al. (2019) показала, что демократический режим не является значимым фактором для легализации двойного гражданства; гораздо важнее эффект соседства и экономические выгоды (денежные переводы, голоса диаспоры). А в отношении запрета на добровольный выход из гражданства (ренунциацию) исследования показывают, что его могут запрещать и демократии, и автократии (Harbers & Steele, 2024).
Особый интерес представляет тема лишения гражданства (deprivation). Исторически демократизация вела к отказу от этой практики, которая ассоциировалась с тоталитарными режимами. Однако после 11 сентября 2001 года демократические страны (Великобритания, Франция, США, Канада) все чаще стали использовать лишение гражданства как ответ на террористическую угрозу, что породило критику за дискриминационный характер по отношению к натурализованным и бипатридам. Вся эта литература, по мнению автора, запад-центрична и не объясняет, как «борьба за демократию» и ее циклические колебания (undulations) влияют на гражданство в новых государствах.
Альтернативная и более разработанная объяснительная модель — государственное и национальное строительство. Особенно это актуально для постсоветского и постюгославского пространства, где институт гражданства использовался для определения того, кто принадлежит к нации, а кто исключается (как в Эстонии и Латвии). Молдова в этом контексте рассматривается как экстремальный случай, где вопросы «Что есть Молдова?» и «Кто такие молдаване?» остаются нерешенными и политизированными.