Булгаков находит философию Фихте неудовлетворительной на онтологическом уровне из-за неразрешимой апории. У Фихте есть аналоги Первого и Второго Лиц Троицы (Я и Не-Я), но нет и намека на Третье Лицо — связку, бытие, которое связывало бы их, а не вовлекало в вечную борьбу. Булгаков отвергает этот агонизм и опирается на проторомантическую критику Фихте.

Милбанк выделяет три аспекта этой критики, которые использует Булгаков:

1. Критика Якоби: Философия всегда приходит «слишком поздно». К тому времени, как мы начинаем размышлять, мы уже находимся в культуре и приняли тысячу необоснованных, но необходимых предпосылок. Мы верим в реальность мира. Фихте признавал, что мы не можем постичь нашу абсолютную самость, но настаивал, что она в принципе должна быть само-прозрачной. В области религии это привело к тому, что для Фихте приемлемо только то откровение, которое не противоречит нашему априорному рациональному знанию. Бог для него — это чистое Абсолютное Эго. Булгаков же встает на сторону Якоби: мы не можем «настигнуть» самих себя. Философия неотделима от религии, и выбор между религиозными предпосылками (мифами и догматами) первичен. Ни одна философия не может быть полностью отделена от религии, и своя философия для Булгакова — это рефлексия о христианских догматах, что фактически упраздняет различие между философией и теологией.
2. Критика субъективизма: Если познающий субъект полностью реален (как у Декарта), то у нас больше нет оснований для кантовского «критического» субъективизма. Познавая себя как реальную самость, мы познаем себя как часть мира, с тем же доверием. Не-Я — не преграда, а условие для субъективации. Мы можем мыслить реляционно, в терминах нарративной связности.
3. Лингвистическая критика и роль грамматики: Вместо приоритета логики Булгаков утверждает экзистенциальный приоритет грамматики. До всякой классификации вещей существует уже прожитое грамматическое разделение на подлежащее, сказуемое и связку. Сказуемое — это универсальная идея, а подлежащее — не просто субстанция, к которой что-то прикреплено. Нет простого приоритета между ними: реальный субъект не может существовать без своих характеристик. В конце «Трагедии философии» говорится: «субстанция есть живое предложение, в котором имеется и подлежащее, и сказуемое, и связка».

Развивая идеи ранних романтиков (Новалиса, Шлегеля), Булгаков утверждает, что единственно доступная нам субъективность — это не фихтеанский «субъект акта высказывания», а «субъект высказывания», лингвистический субъект. Признав это, мы видим изначальную равноправность «Не-Я» в качестве сказуемого. Без присвоения сказуемых (самоименования) мы не можем субъективироваться. Булгаков подчеркивает текучесть между подлежащим и сказуемым: каждое слово как идея предшествует своей грамматической позиции. Тождество между подлежащим и сказуемым основано на кажущемся нонсенсе: чтобы установить идентичность, нужно утверждать, чем нечто является, без оговорок, чем оно быть не может (стол круглый, коричневый и т.д., но он не является ими). Любое имя одновременно и собственное, и пустое, и описательное, и универсальное.

Таким образом, Булгаков превосходит Фихте в трех пунктах:

· Таинственный субъект является со-расположенным и причастным к божественной бесконечности через символическую природу.
· Предикативные объекты радикально чужды, но их сопротивление — это дар общей принадлежности к бытию. Христианское откровение показывает, что сам Бог является выражением нашего грамматического условия: он — абсолютная Отцовская ипостась только потому, что он также Сын и Дух. Там, где философия абсолютизирует один из грамматических полюсов (Фихте — подлежащее, Гегель — сказуемое, Спиноза/Шеллинг — их сочетание), христианская теология сохраняет их всех в тройственной игре.
· Духовный момент в Боге (Святой Дух) бесконечно расширяет связку. Связь между подлежащим и сказуемым — это не апория и не отрицание, а естественное творчество и искусство. София, как имманентная сила Бога, действует во всей природе, соединяя подлежащее и сказуемое в невыразимой красоте.