Он ценит в нем возвышение субъективного и личного, но отвергает кантовский отказ от метафизики в пользу эпистемологии. Булгаков (как до него Августин и после него Бергсон) считает, что углубленное исследование субъекта естественно ведет к возрождению метафизики в платоновском смысле.

Булгаков интерпретирует фихтеанскую критику Канта как возвращение к метафизическому cogito Декарта, одновременно отвергая фихтеанский абсолютный субъективный фундаментализм. Как только я признаю себя полностью реальным субъектом, попытка подавить реальность других вещей и людей становится «сатанинским заблуждением».

Таким образом, Булгаков — это великий христианский мыслитель, который настаивает на первичности метафизики, но делает это по-новому, метакритически: через главенство языка. Он ставит под вопрос современный приоритет познающего субъекта, указывая на то, что он всегда уже является и грамматическим субъектом, связанным со сказуемым и связкой. Этот романтический неореализм утверждает, что мы вообще начинаем быть субъектами, только отождествляя себя со сказуемыми, которые уже несут в себе субъективность (своего рода «тотемизм»).

Настоящий лингвистический поворот, как его понимает Булгаков, не углубляет кантовский эпистемологический проект (как в аналитической философии), а возвращает нас к метафизике. Булгаков предпочитает Фихте Канту, потому что гиперкритика Фихте возвращает нас к реализму. Применяя лингвистическую критику к Канту, Булгаков утверждает, что объективность любого высказывания (будь то «ему грустно» или «он упал») обеспечивается самой пропозициональной грамматикой, а не подведением под априорные категории. Поэтому нет оснований отделять эмпирическое от рационального.

Вдохновленная Булгаковым философия предлагает нам тринитарную онтологию, которая по-новому подчеркивает роль личности именно потому, что по-новому подчеркивает важность вещей, общности и творчества, ведя нас «от грамматики к премудрости».