Джон Милбанк начинает с утверждения, что голос Сергея Булгакова сегодня звучит как один из важнейших в теологии XX и XXI веков. Ключевой ранней работой мыслителя, наряду со «Светом Невечерним» и «Философией имени», является «Трагедия философии». Эта книга — не просто теологическая критика философии вообще, но прежде всего детальный разбор немецкого трансцендентального идеализма в лице Канта, Фихте, Гегеля и Шеллинга. В этом Булгаков продолжает линию Владимира Соловьёва, автора «Кризиса западной философии».

Отношение Булгакова к немецкой культуре глубоко амбивалентно. С одной стороны, он считает ее полуварварской, исказившей изначальное греческое и платоническое наследие, которое сохранила Россия и Восточная Церковь. Корень этого искажения Булгаков видит в склонности германских племен к арианской ереси. Это «арианское монофизитство» породило две противоположные, но взаимосвязанные тенденции:

· Фаустовское превознесение человеческого эго.
· Мрачный пантеистический спиритуализм, растворяющий Бога в природе и часто принимающий пессимистические формы из-за варварского отказа от чувственности, сексуальности и женственности (в качестве примеров приводятся Лютер, Бёме и Вагнер).

Эта критика была написана с учетом катастрофы Первой мировой войны, порожденной прусским национализмом. Однако Булгаков видит и «русские недуги» — чрезмерное мироотречение, которое в его эпоху диалектически обернулось атеистическим механистическим имманентизмом, сводящим все к экономике.

Именно здесь, по мнению Милбанка, и проявляется амбивалентность Булгакова. Запад, и особенно немецкая традиция, предлагают если не лекарство, то хотя бы «обезболивающее». Они по-своему справедливо прославляют жизнь в этом мире: красоту природы, политику, искусство, считая их пронизанными божественным началом. Творчество Булгакова — это грандиозная попытка, с одной стороны, отдать должное немецкому чувству имманентности, избежав при этом пантеизма, в котором тотальность мира не раскрывает ничего. А с другой — принять западный антропоцентризм и чувство субъективности, не просто осудив Фауста, но и попытавшись искупить его вину (Милбанк вспоминает здесь роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»).

Однако, по мнению автора статьи, в этом подходе есть и заблуждения. Булгаков иногда проецирует на всю немецкую традицию некие устойчивые черты «германского характера» и в своей критике воспроизводит русские толкования доктрин. Милбанк видит тонкую, но важную стратегию: Булгаков блестяще развивает немецко-романтическую критику немецкого же идеализма — идеи Якоби, Гамана, Гердера, Новалиса, Шлегеля, — но при этом как бы «присваивает» эту романтику русской культуре, скрывая ее немецкие корни.

2. Почему Фихте? Главный герой «Трагедии философии»

Центральный тезис «Трагедии философии» в том, что философия впадает в ересь, игнорируя догмат о Троице. Гегель и Шеллинг пытались включить этот догмат в свои системы. А Фихте — нет, он вообще не упоминает Троицу, оставшись, по сути, философом чистого монотеизма. И все же, как показывает Милбанк, именно диалог с Фихте, а не с Гегелем или Шеллингом, стал основой для построения собственной тринитарной онтологии Булгакова. Причины этого парадоксальны.

Во-первых, Фихте предлагает наиболее близкую к приемлемой версию «Ветхого завета», в то время как Гегель и Шеллинг создают крайне неортодоксальные версии тринитарной метафизики.

Во-вторых, и это важнее, Фихте для Булгакова — «люциферианский» мыслитель, пытающийся, подобно пауку, сплести всю реальность из собственной самости. Но в отличие от всей предшествующей философии, которая пыталась разместить субъекта среди объектов, Фихте делает радикальный шаг: он пытается поместить все вещи и все сущее в сферу познающей самости, понимаемой как «сущее». Булгаков оценивает эту попытку как демоническую, но в то же время считает, что в каком-то смысле она предвосхищает христианскую культурную революцию, возвысившую личность.