Софиологическое мировоззрение Булгакова выходит за рамки и Фихте, и романтиков. Оно усиливает чувство внешнего созидания, которому придается «магическая» сила. Мы не просто полагаем вещи, но изменяя их, участвуем в вечном порождении Сына.

5. Тайна Имени: философская защита имяславия

Булгаковская критика философии напрямую связана с его христианским благочестием и защитой имяславия в «Философии имени». Он утверждает, что «имя Иисуса есть Бог», но не наоборот («Бог есть имя Иисуса»), так как это было бы путаницей подлежащего и сказуемого.

Милбанк выделяет ключевые идеи этой философии языка:

· Имя и идентичность: Я не являюсь своим именем, но без него я не существую как идентифицированная личность. Бытие — это не пустая отправная точка, а то, что возникает как третья позиция (связка) в отношении привычной привязанности.
· Имя не произвольно: Вслед за платоновским «Кратилом», Булгаков настаивает, что ни одно слово не является чисто произвольным. Язык не мог быть изобретен людьми, так как все человеческое уже предполагает его существование. Мир говорит с нами. Каждое слово раскрывает «идею», стоящую за вещами (каждое дерево стремится стать одним-единственным, абсолютно правильным деревом).
· Языки как фрагменты: Разрозненные языки — это осколки одного утраченного языка, а не разные попытки выразить общую концептуальность. Перевод — это постоянная борьба за воссоединение языка.
· Имя Иисус: Это Имя имен и Слово слов, соединяющее нас с вечным Словом. Воплощение, как и священные образы, должно выражаться на определенном языке, вызывая комплекс ассоциаций. Библейское наречение имен — это онтологическое и откровенное событие.

6. Тринитарная Онтология: Грамматика Божества

Все это указывает на библейскую метафизику, в которой реальность лингвистична. Однако Милбанк видит здесь двусмысленность: не слишком ли Булгаков увлекается Фихте? В поздней статье он говорит о Боге как о единой ипостаси, проявляющейся в трех моментах. Не скрытый ли это модализм? Но Милбанк считает, что это не так.

Булгаков стремится разрушить упрощенную двойственность ипостаси и сущности, чтобы сохранить божественную простоту. Он допускает концептуальные инверсии:

· Не совсем верно, но и не совсем ложно, что у Христа — две личности в одной природе (поскольку Бог неделим).
· Столь же верно и неверно, что Бог — одна ипостась в трех природах (опираясь на каппадокийское учение о «тропах» — непостижимой вариации свойств внутри рода). Единство природы не мыслится иначе как изначальная и абсолютная ипостасность Отца.

Булгаков остается последователем Фихте в том, что Я требует Не-Я и связи с ним, но отказывается от фихтеанского самосоздания в пользу творческого порождения другого.

В этой системе божественная сущность как София не является полностью безличной (хотя и не «четвертая ипостась»), но связана с любовью, nous‘ом и Небесным Иерусалимом. Ключевой момент для Булгакова — сакраментальность. Его первичные «следы Троицы» в мире — это не социальные отношения, а телесные, чувственные, «фетишистские» привязанности к вещам, которые только и дают личности содержание. Адам не видел красоты Эдема до появления Евы, которая открыла ему мир.

Человеческая жизнь — это одно длинное предложение, процесс поэтического вос-создания мира. Второе Лицо Троицы для Булгакова связано с сущностью (Софией) — это совершенное Слово и его воплощение. Проблема философии в том, что она пытается разорвать связь грамматики с онтологией, в то время как Воплощение напоминает нам о главенстве пропозиционального суждения. Искусство, экономика и философия трагичны в своей меланхолии и неполноте, которые может исправить только изложение христианского догмата.

7. Заключение: Булгаков как посткритический мыслитель

Милбанк подводит итог: отношение Булгакова к Фихте — ключ к пониманию его отношения к «критическому повороту» в философии. Вопреки расхожему мнению, Булгаков не принимает его. Он находит его ценным лишь для того, чтобы ниспровергнуть его изнутри.